Северный пламень
Шрифт:
Реконструкция разбитого пушками Виленского замка Радзивиллов тоже была далека от завершения, но там уже жили. Здесь и встретился Кароль Станислав с Александром Сапегой, чтобы обсудить вновь возникшие противоречия с Огинскими и Вишневецкими. Несвижский князь принял Сапегу вполне сообразно литвинской гостеприимности, накрыв стол, ломящийся от крулевского красного вина, литвинских наливок, закусок и выпечек. На стол поставили зажаренного поросенка… Однако Сапега ни к чему не притронулся. Сидел хмуро, накручивая указательным пальцем длинный ус, бросая хмурые взгляды исподлобья… «Ну и наглые же эти князья! — в сердцах думал Кароль. — Ведь это они отобрали у меня маентки моей любимой кузены Людвики после ее трагичной смерти! Чем же еще они недовольны, холера их побери!..» На все расспросы Кароля, на все его предложения по миру с Огинскими «добрый Алесь» Сапега лишь хмурил брови.
— Я прошу пробачення, — заговорил наконец-то пан Сапега, — но видеть вас, пан Кароль Станислав, в роли миротворца не желаю. Вы, кто примкнул к этому авантюристу Фридриху Августу, для меня нынче не авторитет. Поезжайте лучше к Огинским! Они уж наверняка вас послушают, ибо еще чуть-чуть — и в зад Фридриха целовать начнут. Вот это вам явно будет по душе!
Кароль встал. Большей наглости и дерзости он даже и придумать не мог! «Вот тебе и раз!» — оскорбился Кароль… Во время первого серьезного конфликта, под Брестом, проблема была именно в Огинских, которые далеко не сразу шли на мировую. Сейчас же все было наоборот — Сапеги даже слушать не желали литовского канцлера…
— Прошу, пан, — указал на выход Радзивилл. Сапега встал, коротко кивнул и вышел.
А вот Огинские приняли Радзивилла как раз очень даже радушно, ни слова не сказав ему про его «освободительный поход». Вскоре начавшийся сейм лишь обострил противоречия. Кароль, видя, что конфликта не избежать, требовал созвать посполитое рушение, но шляхта не поддержала Несвижского князя… Хатняя война назревала. Силы собирал Сапега, силы собирали Огинские и Вишневецкие. Кароль решил не участвовать в кампании против знаменитого рода Сапег, но помог Огинским, выделив для борьбы с враждебными магнатами три хоругви панцирных кавалеристов, хоругвь гусар, татарскую и две слуцких хоругви, а также целый полк пехоты. Во главе войска встали Вишневецкие, точнее, двадцатилетний малоопытный горячий Михал Серваций Вишневецкий. Эта генеральная конфедерация шляхты объявила себя Речью Посполитой Литовской, упраздняла Люблинскую унию, что крайне воодушевило Кароля…
Не знали ослепленные злобой литвины, что не свободу Литве творили, а сколачивали эшафот для нее, своими же собственными руками! Эх, забыли за жаждой мести, как вместе бились под Грюнвальдом и Оршей, как освобождали страну в тяжелые годы войны с царем Алексеем Михайловичем, как вместе ходили на турок!.. Все забыли!.. Из сундуков и шкафов доставалась дедовская и отцовская зброя: короткие корды, булатные сабли-карабелы, трофейные выгнутые, как серпы, ятаганы турецкие, литвинские приднепровские дзиды, иклы, короткие мечи с широким лезвием, длинные граненые панцеропробойники, снимались со стен мушкеты и расчехлялись новые фузеи, пистолеты…
В общей сложности под Вильно у противников Сапег собралось двенадцать тысяч человек — армия! Ими командовал молодой, еще безусый Львовский князь Михал Серваций Вишневецкий. И всего три с половиной тысячи ратников привели Сапеги под командованием тридцатилетнего конюшего великого литовского, генерала артиллерии Михала Франциска Сапеги. Под Олькениками, к югу от Вильны, оба войска сошлись.
То был черный день, черный день для всей Литвы, для всей литвинской шляхты, даже не осознающей этого: тысячи шляхтичей шли на тысячи шляхтичей, на тех, с кем еще вчера встречались и мило расшаркивались на балах, общих свадьбах да поминках, с кем целовались и пили горелку на Каляды, Деды и Пасху. Из-за капризов нескольких ясновельможных человек брат шел на брата…
18-го ноября 1700 года по небу плыли хмурые рваные снизу облака, словно дым пожарищ, предвещая недобрые события. Дул холодный ноябрьский ветер, голые деревья словно с
Михал Серваций Вишневецкий
мольбой возносили в серое пространство черные руки-ветки, моля небеса о пощаде. Но пощады не было. Не небо, а преисподняя правила в тот день бал на грешной земле многострадальной страны…
Отчаянную попытку примирить обе стороны предпринял епископ Вильны Константин Казимир Бростовский, который, будучи противником узурпации власти Сапегами, тем не менее, считал, что война — это намного хуже, чем неограниченная власть знаменитого полоцкого рода. Бростовский в сопровождении епископа Яна Миколая Згерского встретился с Михалом Франциском Сапегой в таверне, в соседних Лейпунах.
— Панове, нет хуже греха, чем брату идти на брата. Покайтесь и примиритесь, — говорил епископ, но Михал Сапега не шел на мировую. Он отверг все условия мира, предложенные Бростовским.
— Вот что я вам, святой отец, скажу, — говорил Сапега на все предложения епископа, — тут уже ничем не повлиять на этих упрямцев Огинских и их сябров Вишневецких. Конфликт может быть урегулирован только саблями…
В войске Михала Вишневецкого, куда шляхта съезжалась разодетой в парчу, новые блестящие доспехи и в мундиры с золотыми галунами, словно на парад, собрались люди из Менска, Мстиславля, Пинска и даже Полоцка — пан Пац. Приехали Огинские, представители Жмайтии. Также приехали и нанятые молдавские вершники. Из Вильны, Великомира, Ковно и Мозыря пришла шляхта и татары поддержать Сапег.
«Дуэлянты» расположили свои пехотные полки, вооруженные мушкетами, в центре своих войск, тогда как большая часть конной шляхты сконцентрировалась на флангах либо в резерве. Михал Вишневецкий поставил свое войско между Олькениками и Лейпунами, в то время как Григорий Огинский должен был повести свои войска через лес, в окружной маневр. Сапеги, выставив по центру опытную пехоту, слева и справа расположили татарские войска.
Начались боевые действия под веской Липнишки, перестрелкой на реке Ошмянка. Хорошо обученные мушкетеры Сапег частыми и точными залпами и метким пушечным огнем разорвали нерегулярную разодетую в пух и прах конницу и пехоту шляхты Вишневецкого, заставив тех спешно ретироваться.
Желваки заиграли на молодом бледном лице Михала Сервация.
— Неужто и сейчас нас побьют, когда силу втрое больше собрали?! — гневно обратился к своим шляхтичам рыжеволосый командир, в сердцах бросая шлем об землю.
— Готовиться к атаке, Панове! Сейчас мы им покажем, что значит русский шляхтич на коне и с карабелой в руке! Григорий! Веди своих в обход!
— Покажем зарвавшимся Сапегам где раки зимуют! — кричали в ответ шляхтичи.
— Наперад! Атакуй! — выхватил саблю Михал Вишневецкий.
— Наперад! — прокричал своей кавалерии Григорий Антоний Огинский, славный потомок Рюриковичей. В обход лесом рысью устремлялась его тяжелая конница с длинными хоругвиями с развевающимся на них Георгием Победоносцем на гербе «Брама»…
Были славные геройские дни, когда неслись гусары и пятигорцы, громыхая латами, с пиками наперевес, громя и сметая с пути чужеземцев, очищая от захватчиков Речь Посполитую либо защищая христианскую Вену от нашествия магометян-турок… Сейчас эти овеянные славой старших братьев, отцов и дедов панцирные товарищи шли друг на друга, покрывая свою собственную землю своей же собственной кровью, покрывая себя и всю эту «хатнюю бойку» позором, позором несмываемым, ибо сосед шел на соседа, а брат шел на брата…