Чтение онлайн

– У меня не туберкулез, у меня эксудативный плеврит называется. Вот позавчера откачали из бока литра два жидкости. Температура все время, света белого не вижу. А началось все просто. Вступили мы с Сергей Иванычем, мужем моим, в садовый кооператив. Участок нам дали. Вот и простыла я на даче-то. Мне бы домой вернуться, да Сергей Иваныч уговорил: потерпи, надо же участок обработать. Вот я и терпела. А теперь Сергей Иваныч и не ходит ко мне в больницу, говорит, зачем ты мне такая нездоровая.

– А дети у вас есть?

– Не дал Господь, не успели завести.

– Понятно. Ну, а ты, газель кавказская, как сюда залетела?
– Егор накрыл своей лапой тонкие Нинины пальцы. Нина отвела в сторону свои диковатые глаза.

– У нас в Грузии никто не должен знать, что я нездоровая. Всем родным сказали, что я уехала учиться в институт иностранных языков. Да и не больная я вовсе.

– А ведь никто на свете не болеет туберкулезом - только лошадь, птица и человек, - сказала вдруг из своего угла тетя Паша.

– Бабуля, птичка ты наша райская, давай-ка свою посудинку, время - то уже без пяти двенадцать, - заулыбался Егор.

Разлили и, освещенные снизу свечкой, встали.

– Как подпольщики, - хмыкнул Егор.

Ну, что ж, прощай трехсотшестидесятипятидневный старик, прощай, конец тебе с первым из двенадцати ударов часов, думал я. Ты не бойся смерти, ее придумали люди, потому что они сами смертны. Ты шел равномерной поступью, а я спотыкался, догонял, падал и вновь поднимался...

– Ты чего помрачнел? Или в стакане мало? Давай, добавлю?
– по-своему истолковала мою задумчивость Надя.

Мы уже выпили за новый год, по очереди чокнувшись с тетей Пашей, и сова сидели за больничной тумбочкой, сдержанно исполнявшей роль праздничного стола. Ответить Наде я не успел, где-то хлопнула дверь и по коридору застучали женские каблучки. Нина мгновенно дунула на свечу, Надя схватила меня за руку и прижалась ко мне всем телом. В темноте по-церковному запахло воском. Когда каблучки простучали мимо, Надя, рассабившись, но не отстраняясь, тихо расхохоталась:

– Валерка, пойдем, я тебя спрячу к себе под одеяло.

Егор опять зажег свечу.

– Ой, совсем забыла, всю память лекарства отшибли, - вскочила Екатерина Павловна.
– Я же хотела вас лимончиком угостить, сейчас нарежу.

– Какой же лимончик без коньячка?
– зашевелилась тетя Паша.
– Егорушка, сынок, подь суды, мне тут на лечение принесли флакончик, так достань, раскупорь, давай полечимся.

– Бабуля, старая ты моя, как черепаха, и мудрая, как слониха, да чтобы мы без тебя делали?
– засопел Егор.
– Спасибо, уважила.
– Бог спасет, живите, дети мои, в любви и согласии.

И стало весело. Нина величаво и бесшумно плясала лезгинку, Надя изображала ее кавалера, а мы с Егором тихо подпевали и прихлопывали в ладоши.

Позже пошли курить на лестницу. Надя схватила меня за руку и потащила на лестничную клетку ниже этажом. Она вскочила на низкий подоконник и положила мне руки на плечи. Губы сами нашли друг друга. Надя нетерпеливо задышала, распахнула халат, лифчика на ней не было, и прижала мою голову к своей груди. Она зарывалась пальцами в мой затылок и горячо шептала:

– Милый ты мой, оба мы несчастные, только я могу понять тебя, раз уж мы с тобой такие порченые, я же знаю, твоя жена злая, недобрая, видела ее, да и меня кто замуж возьмет в моем Загорянске, сто первый километр от Москвы, вся рвань собралась, воры да хулиганы, на танцы не сходишь, только и знаешь: фабрика да магазин, поцелуй ты меня покрепче, нет, не больно мне, сладко мне...

Сверху по лестнице слетел Егор:

– И побежали, побежали, побежали, - прошипел он на ходу.

В свете уличного фонаря блеснули его страшные, навыкате, глаза.

В моей палате не спали. Над кроватью Аркадия Комлева горел самодельный ночничок.

– А я говорю вам, что вы не правы, - волновался Гальштейн.

Он, как мог, приглушал свой голос и поэтому не столько тихо говорил, сколько громко шипел.

– Чегой-то я не прав?
– мрачно и гулко возражал ему Сажин, прораб, что жаловался главврачу на беспорядки.
– Ты хоть сообрази, дурья голова, если бы товарищ Сталин знал, что война начнется, да разве допустил бы он немца до Москвы? Не докладывали ему, обманывали, чуешь?

– То есть как не докладывали? А сколько кадровых военных репрессировали, расстреляли по его указанию?

– И правильно делали, еще жестче надо было, это еще с Ленина началось, когда он Каплан помиловал.

– Почему вы решили, что Ленин помиловал Каплан?

– Потому что я с Каплан лично встречался.

– Не может этого быть!

– Может... Она после помилования свой срок отбыла и работала библиотекаршей в Таганской тюрьме, а мы к ней от месткома ходили с просьбой, чтобы она перед нашими строителями выступила с воспоминаниями...

– ...как она в Ленина стреляла? Я же сам читал, что ее расстреляли, уже с каким-то отчаянным удивлением взмолился Гальштейн.

– Читал он, видите ли! Небось, такие же, как ты, обрезанные, и писали то, что ты читал, - Сажин не на шутку взъярился и уже сел в постели, но его остановил Леха Шатаев.

– Мужики, вы бы хоть в новогоднюю ночь не лаялись! Кончайте парашу разводить.

Сажин посмотрел на Леху, махнул рукой и улегся, отвернувшись от Гальштейна.

Тот миролюбиво прошипел:

– Извините, товарищ, я попрошу жену, она принесет мне книжку и вы сами убедитесь, хорошо?

Сажин не ответил.

Леха, дотянувшись рукой через проход между кроватями, ткнул меня в плечо:

– Ты где шлялся, полуночник?

– Разве это расскажешь, Алеша?
– вздохнул я, с новой силой ощутив губами упругие соски Надиных грудей и ее горячие руки на моем затылке.

– Повезло, - по-своему истолковал мой вздох Леха.

– Разврат, - не открывая глаз. буркнул Сажин.

– А вот, мужики, в самом деле вопрос, - сказал Костя Веселовский. Его положили на место Егора Болотникова. У Кости седые волосы, румянец, как нарисованный, и голубые, как джинсы, глаза.
– Если бабу свою с мужиком застанешь - кого первого бить?