Чтение онлайн

...кому ясна твоя сила, женщина? острота твоих грудей смята грудью моей, но они острые в сердце моем, я сдаюсь, победив тебя, женщина...

...Звонок Аллы застал меня врасплох.

– Кисуля, роднуля, золотуля, дрянь ты эдакая, где пропадал, поматросил и бросил?
– как всегда пулеметно выдала она.

– Жизнь бьет ключом, Алусь. Разводным.

– Есть проблемы?

– Да так... Слушай, я тут антирелигиозный фильм затеял.

Снять просто. Все на крупных планах. Вот незадача - икону классную нужно, где взять?

– У Ляльки, где же еще?

– Точно?

– Как в сберкассе. Я ей позвоню. Заодно и встретимся. Идет?

– Ты моя Алочка-выручалочка.

– А от нее можно завалиться ко мне.

Мои взаимоотношения с Аллой были свободны от каких-либо обязательств - таково было ее условие наших встреч. "Ты - не мой принц, - рассуждала она, - а я никогда не заменю тебе кино, делить же тебя с кем-то или с чем-то не желаю. Ну, встретились на жизненном пути двое, ну, порадовали друг друга, и разлетелись..." Поэтому я решил не скрывать про Тамару все равно рано или поздно придется сказать. Тем не менее я замялся:

– Ты знаешь... Я, наверное, буду не один.

– Не поняла.

– Есть... человек.

– Ясно... Я ведь тоже приду не одна... Я замуж выхожу.

– Поздравляю, - повеселел я.

Лялька - армянка. Ее родители заграницей работали. Жила она одна в однокомнатной квартире, потому что не сотворил ей Бог половинки в мужском обличье, вроде и глаза красивые и волосы, а вот не тянет назвать ее любимой - и вот с годами отяжелела понемногу фигура, налился второй подбородок, а нежный пушок на верхней губе превратился в черные усики. Лялька давно смирилась с одиночеством и всю силу своей нерастраченной любви вкладывала в застолье для своих подруг, в том числе и Аллы, которая, надо сказать с удовольствием этим пользовалась. В тот раз Лялька удивила нас супом из кефира.

Нас было пятеро: Лялька, Алла со своим женихом Алексеем и я с Тамарой.

Лялька достала из шкафа иконы - вешать на стену она их не хотела, чтобы совсем в монашку не превратиться, да не было принято это в те времена. Мы стали разглядывать лики святых, я рассказал житие святого Николая-угодника и о том, как недавно нашел в своем почтовом ящике лист из ученической тетради, свернутый треугольником, где без знаков препинания писалось детским почерком о чуде с калекой, которая верой своей исцелилась и ходит теперь по земле и несет людям освобождение от забот и тягот, только ждите ее прихода, для этого надо переписать письмо и разослать верным людям в пять адресов, чем и заслужишь ее явление, и как я задумал снять фильм про чудо. Сказано в писании, что Бог - есть любовь, это верно еще и потому, что если дарована человеку Любовь, я посмотрел при этом на Тома, то она - чудо и героиня моего будущего фильма исцеляется высоким чувством Любви, как у Ромео и Джульетты. Но тот, кого полюбила героиня, в Бога не верует и тогда мать, фанатично исповедующая, что ис целение произошло только благодаря обрядам, своими же руками разрушает счастье дочери, уничтожает Чудо Любви. В финале после титра "конец фильма" пойдут документальные кадры, снятые в церквях: иконы, свечи, свечи, свечи и бесконечный поток женских лиц, истовых, скорбных, ищущих исцеления, ждущих чуда, чуда любви...

– А ведь верно, давно я в церкви не была, - задумчиво сказала Лялька.

– А как вы будете снимать в церквях? Скрытой камерой?
– заблестел очками Алексей.

Ответить я не успел. Алла стояла в дверях комнаты с пылающим лицом и, сузив глаза, смотрела на Тамару.

– Тоже за чудом любви явилась?
– Алла мотнула головой в мою сторону.
– Думаешь, что он на тебе женится? Да ни в жизнь!

Для него кинокамера - нареченая, ему же никто не нужен, а если он и сделает эту глупость, женится на тебе, дурочка, все равно будет бегать ко мне, понятно сказано?

– Алусь, ты что от кефира взбесилась?
– ошалел я, - у тебя жених тут, Алексей.

– Кто-о-о? Этот? Да ты только посмотри на него...

– Да, Алла, я люблю Валерия, - спокойно сказала Тамара, - и если он мне будет изменять, значит, я плоха для него, и тогда нечего на зеркало пенять, коли... Но если уж он со мной, то он мной, неделимый.

В лифте Тамара, наконец, посмотрела на меня.

– И много у тебя таких Аллочек-выручалочек?

– Будь моей женой, Том.

– Как скажешь, любимый.

... Тамара осторожно переступала по дну и, нагибаясь, пропускала через растопыренные пальцы поток воды, как бы ерошила ей гриву, а река ластилась струями, тихо шумела в прибрежном ивняке, урчала пузырчатыми водоворотами у нее под коленками. Щедрый, не затуманенный тучами свет солнца согревал воздух, блестел, кувыркаясь, в ряби реки и отраженно сливался с улыбкой Тамары. Она, радуясь, шла вверх по течению, а река бежала ей навстречу, казалось, они болтали о чем-то своем, секретничали, пересмеивались, тихо охали и изумлялись тому, что только им ведомо. И уже казалось, что не только река - закадычная подружка Тамары, но и само солнце взяло ее в свои ласковые ладони и деревья кивали ей кронами, так ей было слитно с этим ясным днем от переполнявшей ее ликующей жизни.

Для всех у Тамары был свой привет , она улыбалась солнцу, смеялась с рекой и подмигивала деревьям - только мне, мне не было ни одного взгляда, ни единого знака, хотя я сидел недалеко на маленьком песчаном пляже, откуда Тамара, не отряхнувшись от налипшего песка, ушла в воду. Только что мы лежали рядом, касаясь мизинцами друг друга и этого малого касания было достаточно для убежденности, что мгновение счастья будет вечным и наше будущее также безоблачно, как это небо, и нас никто и ничто не разлучит, тем более что мы уже прожили неразлучно первую неделю нашего медового месяца.

Но она встала и ушла.

В сиянии ее радостного бытия я перестал существовать, меня с собой не взяли, порвавшийся контакт уколол меня в сердце, я смотрел на нее и вдруг, нет, не ржавчина ревности тронула мою любовь к Тамаре, просто явилось ощущение холодка от приоткрывшейся бездны одиночества и возникла неясная боль слева под лопаткой.

Может, именно в этот момент болезнь в первый раз коснулась своей ядовитой рукой моего легкого?

...Было очень жарко в тот день, когда я отвозил жену в первый раз делать аборт. От душного солнечного марева, от нудного звона жары того дня до сих пор сохнет во рту и невольно прищуриваются глаза. Все слова, все поступки и события в тот день были двойными, как тени во время солнечного затмения.

Я отпросился и приехал домой рано, к часу дня. Тамара сидела в белом стеганом халате перед зеркалом и снимала перед зеркалом поролоновые бигуди, похожие на катушки, только вместо ниток намотаны черные волосы. Во всем мне виделась больница, операция - белый халат, бигуди топорщились тампонами, шпильки-невидимки зажимали сосуды волос, металлическая расческа сверкала хирургическим инструментом в быстрых изогнутых руках над покорно склоненной шеей.

Из еды, как всегда, в доме ничего не было, решили пообедать в ресторане "Парус", где днем кормили комплексными обедами.

Троллейбусы ходили редко и были переполнены, мы прошли по длинной пыльной улице две остановки.

В ресторане стояла небольшая, но медленно двигающаяся очередь.

В зале мы подошли к столику, за которым уже сидели двое. Один толстый, розовый, с залитым потом бесцветными глазами, другой худой, черный, небритый, в такой же, как у меня, трикотажной полосатой рубашке, только жеваной и грязной. На столе стоял захватанный потными руками графинчик с водкой. На вопрос, свободны ли другие два места, они не ответили. Толстый бессмысленно моргал белесыми ресницами, черный что-то пробормотал и уставился в окно.