Чтение онлайн

Малкольму было назначено определенное время, к которому он должен был явиться на слушание дела, и, разумеется, он опоздал. На самом деле Малкольм не смог собрать 40 фунтов, чтобы заплатить штраф, поэтому они назначили новый срок оплаты через несколько часов, и он появился с деньгами буквально за пару минут до его окончания. Иначе все бы сорвалось, и мне пришлось бы отсидеть срок.

Я не думаю, что меня специально выбрали мишенью из-за всей этой суеты с группой. Мне просто следовало быть осторожнее.

К этому времени я, наконец, превратил пиджак АКА «БОЖЕ, ХРАНИ НАШУ МИЛОСТИВУЮ КОРОЛЕВУ» в песню[160]. Однажды я ожидал себе начала репетиции, и это ожидание как-то затянулось. В те дни я вставал около полудня, садился за кухонный стол, готовил себе печеные бобы, брал лист бумаги и просто записывал текст – очень приблизительный набросок, но в нем была суть будущей песни.

Больше всего мне нравилось в этой песне то, что в ней нет припева. Я был весьма впечатлен собой, когда ее перечитал. Повторяющиеся строчки на самом деле не были рассчитаны на то, чтобы служить припевом. Они лишь должны были подчеркнуть и организовать следующий куплет. Я думаю, что «Боже, храни королеву» – это мощный пример того, как поп-песня может быть перевернута вверх дном, с ног на голову, и все же остаться популярной. Это идет вразрез со всеми правилами, определяющими формат популярной музыки.

К сожалению, Глен неверно истолковал «Боже, храни королеву» как фашистскую песню. Он просто услышал словечко, но не уловил общего контекста. И что с этим было делать? С Гленом все пошло совсем плохо, он отказался играть песню на сцене, и вот тут-то все и началось. Прежде чем мы продолжили выступление, я взял мел и написал на его усилителе «Ampeg Stack»: «The Boo Nazis»[161]. Я подразумевал это явно не в благоприятном для нацизма смысле, не так ли? Но Глен воспринял это как какое-то ультраправое заявление. Упаси бог, чтобы вас неправильно поняли! Мое чувство юмора и чувство юмора Глена сильно отличались. Со своей стороны могу сказать, мне не кажется, что то, что я сделал, было мерзким или злым. Я просто повел себя глупо и по-детски, но предполагалось, что в ответ это вызовет лишь улыбку.

В тот момент мы с Гленом довольно часто входили и выходили за дверь. «С меня довольно» – «Я ухожу» – «Тебя нет», но думаю, что в конце концов именно Малкольм и Глен пришли к обоюдному согласию, что в художественном плане это не то, что нужно Глену. Так они это все и порешили.

Итак, бинго, ему пришлось уйти, а поскольку нам больше нечем было заняться, мы сняли небольшой фильм, гуляя по городу, и в нем меня спросили о Глене. Я сказал: «Если ты выглядишь как утка, ходишь как утка и говоришь как утка, ты утка». Правда, я изменил слово «утка» на слово «задница».

Оглядываясь назад, я понимаю, что настоящая проблема заключалась в том, что мы не играли концертов. Мы позволили одержать над нами верх скуке и поэтому отвернулись друг от друга. Мне должно быть стыдно за то, что я так себя вел.

Когда я впервые попал в группу, это реально шокировало Сида. Он и не подозревал, что во мне это есть. Уоббл тоже был потрясен услышанным. Он вообще ничего не знал. Сид был очарован новым моим положением, его тянуло к нам, и он стал нашим самым большим поклонником, однако Уоббл горько обижался на группу, был очень жесток в своем к ним отношении, и они его довольно сильно побаивались. Он и правда воспринял все очень, очень жестко. Поэтому, когда дело дошло до замены Глена, я инстинктивно сказал «Сид», хотя Сиду медведь на ухо наступил.

Я не думал, что они когда-нибудь отнесутся всерьез к моей идее с Сидом, но в тот момент дела в группе обстояли так, что я чувствовал: мне необходим союзник. Я понимал, что сложилось противостояние «они и я», и это была не очень хорошая ситуация. Ты не хочешь быть мальчиком для битья – тебе нужна поддержка. Каким бы дружелюбным ни был Пол – а я иногда с ним тусовался, – у него были свои достоинства и недостатки, он перескакивал с одного предмета на другой, а его привязанность к Стиву была очень глубокой. У меня всегда было ощущение, что именно Стив скажет: «Я просто больше не могу с ним работать», и на этом все кончится. И Малкольм предоставил Стиву эту власть, потому что идея создать группу принадлежала в первую очередь Стиву. Однако настоящая причина была не в этом. Она заключалась в том, что именно Малкольм оплачивал счета Стива, и потому Стив позволял Малкольму делать все, что тому заблагорассудится.

Кстати, именно Лемми из Motorhead среди прочих пытался научить Сида играть на басу. Лемми был очень забавен; он сказал: «У Сида нет никаких способностей, никакого чувства ритма и вообще отсутствует слух». Сид всегда воображал себя барабанщиком. Я думаю, что это влияние Tago Mago, альбома Can, поскольку это была любимая запись Сида всех времен. Он всегда издавал звуки «пссш-шут-пфф-пфф-пфф» и притворялся, будто играет барабанную дробь. Это вошло у него в привычку, которую мало кто понимал. Окружающие думали, что он просто немного туповат.

Мы предполагали, что он просто найдет свой путь в группе, как и мы. И в этом слове заключается опасность: «предполагая», вы часто выставляете себя дураками. Как потом оказалось, нам пришлось отключать бас-гитару Сида от усилителей на большинстве живых концертов, и он почти не играл на альбоме, если вообще играл.

Только много позже я узнал, что Малкольм не только не пытался устраивать нам концерты, но и, наоборот, отказывался от них. Он говорил: «О нет, ты должен понять, Джон, что я пытаюсь создать впечатление, будто ты человек загадочный и никто ничего о тебе не знает». Так он объяснил ужасный вечер, когда я не смог попасть на ежегодную вечеринку Эндрю Логана. Я пришел с приятелями, но меня не пустили. Я типа такой: «Я играл здесь в прошлом году!» Малкольм и остальные уже были внутри. Я увидел Вивьен и спросил: «Что такое? Почему я не могу войти?», – но она просто меня проигнорировала.

Я хорошо понимал, что эти люди за меня не заступятся. Тяжелые уроки жизни. Я бы мог прорваться туда без особых усилий. Но нет! Я хотел, чтобы меня приняли, но этого никогда так и не случилось, ни среди приятелей группы, ни на других светских мероприятиях, которые использовали «Пистолзы» для своего продвижения.

От нечего делать, без концертов, мы с Сидом сходили с ума. Нам нужно было чем-то заняться, чем угодно. Мне пришла в голову идея поехать вчетвером в Джерси на каникулы, потому что я уже бывал на Нормандских островах в школьной поездке от Вильгельма Йоркского, и у меня почему-то остались об этом приятные воспоминания. Я просто представил, как мы выходим из самолета и прекрасно проводим время в этом причудливом и странном, совершенно ином мире.

Но нет, вся группа сошла с самолета, нас встретили в аэропорту и обыскали. Едва открыв чемодан Сида, они обнаружили поверх всех его вещей вонючие носки и сдались. Однако они отменили бронь в отеле, так что в итоге мы гуляли по пляжу с тележкой без осла и всем нашим багажом, который мы в нее загрузили. К счастью, один местный мафиози, с которым мы подружились, нашел нам место для ночлега.

На следующее утро мы отправились в Берлин. Малкольм боялся отпускать нас одних, поэтому послал своего помощника Буги в качестве своего рода наставника. Буги и сам был еще тем перцем. Весело провели мы все тогда время в Берлине. Ух, это прямо открыло мне глаза.

Отель мы почти не видели. Не хотели. Это был «Кемпински», и эти номера… О сне в них даже помыслить было невозможно, настолько они выглядели в высшей степени немецкими. Вам надлежало спать строго по прямой линии, а одеяло не должно было подниматься выше груди. Мебель темного дерева, и все под прямым углом. Мы там практически не показывались, спасибо.

От этой атмосферы никуда не деться: война, а потом Стена, из-за которой наблюдают русские. Западный Берлин был создан для того, чтобы досаждать Востоку. Это была великолепная, но сумасшедшая вселенная. В свободном доступе было все и вся, что не давало спать по ночам. Британские и американские солдаты хорошо разработали это место. Они, так сказать, его прокачали. Я влюбился в Берлин, полюбил его с тех пор навсегда. «Декадентский» в полном смысле слова. Молодцы, Запад, вот чем вы мучаете русских по ту сторону границы. Это свобода! А что у вас?