Чтение онлайн

– Стоила ли такая игра свеч?

– Только благодаря ей княжна осталась в памяти людей. Твоя древнегреческая тезка даже не задалась бы этим вопросом.

Хмыкаю, но не поправляю Адама. Я люблю историю, для меня нет ничего слаще шороха страниц в летописи и будоражащего зова великих событий, происходящих в мире, но мне до сих пор непонятно отчаянное стремление смертных пожертвовать, рискнуть всем, только чтобы мелькнуть в хронике. Они гонятся за славой так, будто это кислород, без которого нельзя обойтись. Родись я смертной, хотела бы прожить тихо и незаметно. Оставить после себя след – почетное, но чересчур жертвенное дело, которому надо отдать всего себя.

– Чего я не понял тогда на мосту? – Я хмурюсь в ответ на неожиданный вопрос, и Адам, вертя в пальцах карандаш, встречается со мной взглядом. – Ты намекнула, что я ошибся, но в чем? Разве я сделал неправильные выводы? Я же ясно видел, что ты расстроена из-за какого-то человека, и по разочарованию на твоем лице можно было понять, что это не первый встречный или обычный знакомый.

– Почему для тебя это так важно?

– Прости, это не мое дело, – тут же тушуется Адам, и на его загорелой коже проступает румянец. – Мне все с детства твердят быть сдержаннее, но когда мне что-то интересно или я загораюсь какой-то идеей, то не могу остановиться. Настойчивость – отличное качество, но я не знаю в нем меры. Поэтому извини, не хотел тебя обидеть.

Потираю переносицу, массируя ее кончиками пальцев. Мне хочется отплатить Адаму за его открытость, пусть в глубине души я и понимаю, что откровенность – не яблоко, за которое надо отдать деньги.

– Я была разочарована, ты прав, – все же решаю поделиться с Адамом. Не могу точно описать это странное чувство в груди, но почему-то мне кажется, что мужчина поймет меня. А если даже не поймет, то хотя бы не осудит. – Только не в ком-то другом, а в себе. Тяжело признавать, что раз за разом ты наступаешь на одни и те же грабли, но не можешь найти дороги, на которой они бы не лежали.

– Кто он?

– Тот, с кем я ни в коем случае не должна была связываться, – кратко отвечаю я, уже жалея, что не проигнорировала первый вопрос. Заправив волосы за уши, достаю телефон и беспроводные наушники, которые мне подарила Терпсихора в прошлом месяце. – Я все-таки послушаю музыку, если ты не против.

– Конечно, – Адам выглядит погрустневшим, но ничего больше у меня не спрашивает. Не пытается продолжить разговор, который я не слишком изящно закончила. – Как тебе удобнее.

Выдавливаю из себя улыбку и включаю песню, которую услышала вчера по радио. Увеличиваю громкость, чтобы заглушить мысли. Не понимаю, что со мной происходит. С того кошмара я сама не своя. Меня посещают странные мысли и чувства, о которых раньше я даже не думала. Не подозревала, что они могут у меня возникнуть. Меня всегда устраивала моя жизнь. Да, случались плохие дни, когда весь мир, казалось, был против меня. Но в общем и целом я была счастлива. Так почему сейчас я чувствую себя как дикая птица, которую силой затолкали в клетку и заставляют петь для услады чужих ушей?

Услышав сигнал телефона, я хмурюсь. Звучат финальные аккорды, и на мгновение наступает тишина. Одна песня закончилась, а вторая еще не наступила. Именно в эту секунду я вижу сообщение, от которого сердце тут же пускается вскачь.

«Я соскучился. Ты свободна?»

Я не должна этого делать. Не должна, не должна, не должна. Стоит ли последующая боль кратковременного блаженства? Стоят ли муки совести недолгого забытья? Мой взгляд мечется с Адама со сведенными к переносице бровями на высвечивающееся сообщение и обратно. Я столько раз обжигалась, почему же меня все еще тянет к пламени? Ответ прост, и я его знаю. Он вспыхивает в моей голове в тот же миг, как пальцы выбивают короткое «да».

Только в огне я чувствую себя по-настоящему живой.

В следующий миг я осознаю, что успела начаться другая песня и солист «Citizen Soldier» уже поет о том, что не может найти дома, куда бы ни пошел [3] . Бессердечно обрываю его голос, от которого у меня всегда идут мурашки по коже, и нажимаю на кнопку блокировки. Экран окутывает непроглядная чернота. Закрываю глаза, и она смешивается с тишиной в моих ушах. Но под веками все равно, словно выжженное, остается имя отправителя.

Зевс.

Плавно открываю глаза, не шевеля больше ни единым мускулом. По комнате, которую я снимаю в Париже, гуляют мягкие тени. На лицо словно надели вуаль, и я смотрю на мир сквозь полупрозрачное кружево. Оно приглушает цвета, но не эмоции. От невыразительности окружающего пространства они становятся только острее.

Взгляд медленно путешествует по небогатому убранству, пока не возвращается к песочным часам, с которых и начал этот путь. Они стоят на подоконнике, и песок в них кажется серым от бесцветного неба, а обычно сверкающее золото, которыми украшены металлические части часов, выглядит как грязная, старая и к тому же некачественная подделка. Мебель в комнате тоже не отличается новизной, только на этот раз ее плачевное состояние – не обман зрения. Высокий и узкий шкаф, одна из створок которого представляет собой зеркало, исцарапан, нижний правый угол как будто кто-то погрыз, а на гладкой поверхности зеркала виднеются многочисленные отпечатки пальцев. На стуле, около которого стоит мой так и не разобранный чемодан, валяется одежда. Я была в ней вчера, пока Зевс не сорвал ее с меня, желая поскорее ощутить жар обнаженной кожи.

Мне не нужно поворачиваться, чтобы понять, что вторая половина кровати пуста. Наверное, со мной что-то не так, если с каждым разом это делает мне все больнее. Другой на моем месте уже давно бы привык и не чувствовал себя так, словно ему заживо вспарывают грудину, ломают ребра и достают еще трепыхающееся, как рыбешка, сердце. Или ушел бы. Я не могу ни того, ни другого.

Я снова повторила ту же ошибку, понимая, чтo произойдет дальше, но все равно делая вид, что не осознаю последствий. Все это повторялось уже десятки, если не сотни раз. Зевс оставался со мной лишь трижды. Самые лучшие утра в моей жизни. Кривлюсь, понимая, как жалко это выглядит. Я нуждаюсь в нем так, как будто он кислород. Как будто я тону, а он – глоток свежего воздуха. Но вопрос в том, спасет ли он меня или только продлит агонию.

Раздается звонок в дверь, а после кто-то начинает колотить в нее кулаками. Испуганно вздрагиваю, мигом сбрасывая с себя остатки сна. Пытаюсь успокоиться и встаю, чтобы открыть. Смертные не могут навредить мне, а против гнева бессмертных я все равно бессильна. Голые ноги тут же покрываются мурашками, и я запахиваю халат, сразу вспоминая о том, как Зевс подарил мне его. Я тогда жила в Канаде, на дворе стояла зима, и я постоянно мерзла. Ничего не спрашивая, на одну из встреч он принес махровый халат, на спине которого был изображен орел, раскинувший крылья. Это было четыреста лет назад, но Афина по моей просьбе зачаровала ткань. Она до сих пор выглядит как новая, несмотря на то что ношу халат почти каждый вечер.

Смотрю в глазок и тут же открываю дверь. Как только стоящая на лестничной клетке Терпсихора меня видит, она надувает губы, словно обиженный ребенок.

– Ты не отвечала на звонки. Где тебя носило?

Она выглядит свежо и, как всегда, безукоризненно. Бадлон обтягивает изящную фигуру, а широкие джинсы с высокой талией поддерживает ремешок. Вспоминаю, что сегодня вторая из десяти обязательных встреч, которую на этот раз проводит Каллиопа. Мне тоже надо одеться и выглядеть презентабельно. Или хотя бы не так плачевно, как сейчас.

Бросаю взгляд на часы и облегченно выдыхаю. У меня еще есть время. Вяло извиняюсь и иду обратно в спальню. Надо выбрать одежду, но мне не хочется двигаться. Даже думать о том, чтo мне придется делать следующие несколько часов. Почувствовав мое настроение, сестра тут же следует за мной, и, когда я залезаю под одеяло, осторожно садится рядом на кровать. По нахмуренным бровям понимаю: Терпсихора знает, что эту ночь я провела не одна.

– Почему не уйдешь от него, Клио? Зачем тебе это?

Ежусь под ее строгим взглядом и поплотнее закутываюсь в одеяло. Однажды я не смогла прийти на встречу с Зевсом: мне надо было дописать часть летописи, а я не успевала. Он не разговаривал со мной больше пяти лет. Ничтожное время для бессмертных, и все же каждый день растягивался для меня на столетия. Не знаю, как пережила эти годы его холодности. Ихор до сих пор застывает в венах, когда вспоминаю ледяной взгляд Зевса и равнодушие на его прекрасном лице.

Конец ознакомительного фрагмента.