Чтение онлайн

— Неси стул резной ещё один, да ставь подле моего.

Ответом была звенящая тишина. В тишине убежал холоп, в тишине принесли высокое деревянное кресло, в тишине села на него Ефросинья.

— Вот мое слово, мужи Муромские. В моё отсутствие или по смерти моей, при малолетнем сыне править княжеством будет супруга моя Ефросинья. Понятно ли вам сказанное?

— Ясно, — послышался разрозненный гул недовольных голосов.

Фрося ощутила на себе чужие взгляды, полные злобы. «Что ж ты творишь, Давид?! Зачем?» С этой самой минуты она за свою жизнь не дала бы и ломаной ногаты. Недовольство бояр можно было трогать руками, настолько плотно оно клубилось в гриднице. Одно радовало, что яды и болезни, благодаря изменению генома, ей должны быть не страшны. Но есть масса способов убить или подставить, да так, что со стороны будет гладко всё, не подберёшься.

— Так же я прошу тебя проверить счетные грамоты, — добил Фросю Давид.

Ефросинья не помнила, как отсидела остаток собрания. Едва бояре разошлись, она подскочила со своего кресла и умчалась прочь. Давид, кажется, её окликнул, но разговаривать сейчас с ним не было никакого желания. Ведь он сейчас сам дал боярам в руки все козыри для её уничтожения. Зачем? И так понятно, что с получением Муромского стола вопрос с заменой супруги на более подходящую встанет. Но мог бы сказать всё, как есть. Она бы поняла, вроде и отношения сложились доверительные, поэтому собралась бы да уехала, освободив место для более «достойной» пассии. Тяжело было бы, больно, всё же успела она врасти в Давида, раскрыться ему так, как не раскрывалась никому.

Схватила короткий соболий кожух, шерстяной плат, да помчалась на конюшню. Сил находиться в этих стенах не было.

— Сани возьми, хозяйка! — увещевал конюх. — Куда по холоду да в седло?! Едешь-то далеко? Что князю сказать?

— Ничего! — рявкнула Фрося, влезла в седло и выехала прочь.

По городу пришлось идти шагом, но за его воротами можно было пустить коня рысью, давая волю эмоциям. Ни одной дельной мысли в голове не было. Сама того не замечая, она направилась в Борисоглебский монастырь. Отец Никон ещё две седмицы назад прислал весть, что болеет, и просил его не беспокоить, но сейчас Фросе очень нужна поддержка старца. Обратиться попросту больше было не к кому. Не пойдешь же к матери Фотинье или к Настасье с такими проблемами.

Фрося постучалась в дом к игумену и замерла в ожидании: «А вдруг ему настолько плохо, что он в монастырской лечебнице? Возраст всё же, — пока ждала, разозлилась на себя, — Ну и что, что просил не приезжать, ну и что, что переписывались раз в несколько дней?! Могла бы и раньше наведаться, подождал бы и переезд, и склоки бабские. Так нет же, прибежала только, когда лихо случилось».

Дверь мягко отворилась, и на пороге возник отец Никон. Похудевший, с синяками под глазами, но тем не менее всё равно безупречно выглядящий. Седые волосы убраны в хвост, борода ровно подстрижена, синяя льняная рубаха застёгнута на все пуговицы и подпоясана, шерстяные портки заправлены в высокие ноговицы.

— Случилось что? — первым делом спросил игумен.

— Можно зайти? — Фрося чувствовала себя крайне неловко.

Настоятель Борисоглебского монастыря пропустил гостью вперед, а сам прошёл следом. Ступал он медленно, осторожно, боясь, что снова начнётся приступ, вылечить который невозможно, только переждать. Очень нехотелось, чтобы Фрося видела его в таком состоянии, потому и наказал не приезжать. А раз здесь княгиня, значит, неприятность какая случилась. И куда Давид, спрашивается, смотрит? Ох, как не вовремя скончался Владимир Юрьевич. В Муроме зима тяжкая, а эти двое, как недоросли неразумные. Хотя в их возрасте игумен был не лучше.

Отец Никон усадил гостью в убранное мягкими подушками кресло, налил ей горячего сбитня с мёдом, сел напротив и коротко велел:

— Рассказывай.

— Как ты? — первым делом поинтересовалась княгиня.

— Живой, а в моём случае это уже хорошо. Не уходи от темы, ты явно приехала не для того, чтобы полюбоваться на дряхлого старика.

Фрося густо покраснела и отвела взгляд.

— Да. Мне просто не к кому больше идти с этим. Муромская знать, что яма со змеями. Не то, чтобы для меня это новость, но весь их яд направлен на меня. Мне страшно, до холода в животе страшно. Я знаю, что такое интриги знати. Перемелют и выплюнут. Рассчитывать мне не на кого. Не хочется повторить судьбу Улиты Кучко[4] или Настасьи Чарг[5]. Давид сегодня прилюдно посадил меня рядом да назвал княгиней, равной ему по статусу. Вот и мыслю, сколько дней я после этого проживу и чем действительно для княжества распря с боярами обернётся. Это ведь только в Повести хорошо да красиво сказано. Предложили бояре Февронии покинуть Муром, взяв с собой всё, что она пожелает, а она князя своего пожелала, и отбыли они вместе из города на радость мужам думным. В жизни только так не бывает. Обвинят виновной в голоде, заморозках, нашествии печенегов или падеже скота, и всё.

Ефросинья уронила голову на руки. А отец Никон искренне порадовался, что она не видит сейчас выражение лица его.

— О какой Повести ты сейчас говоришь, дочка? — спросил он мягко, стараясь унять вновь сбившееся с ритма сердце.

— Та, что будет написана в шестнадцатом веке о Петре и Февронии Муромских, — криво усмехнулась Фрося. — Милая сказочка о любви бортниковой дочки и князя.

— Значит, твоё появление было предопределено историей? — впервые на Фросиной памяти игумен выглядел ошарашенным. Потом резко зажмурился, скривился, как от сильной боли, провел одной рукой по шее, плечу, сжал грудь в районе сердца. Губы его налились синевой. Дыхание стало редким.

— Отец Никон, что с вами?! — Фрося подлетела к соседнему креслу и успела поймать выпавшую из рук чашку, начала расстёгивать ворот рубахи.

— Не стоит, — тихо произнес игумен и отвёл Фросину руку холодными пальцами. — Мне лучше.

Фрося села рядом на пол. На «лучше» было не похоже, однако мужчина сам расстегнул ворот и откинулся в кресле, закрывая глаза. Фрося, холодея от ужаса, подумала, что её опрометчивые слова сейчас могли привести к смерти очень дорогого человека. Несколько минут они молчали. Постепенно дыхание старца выровнилось, и он попытался ободряюще улыбнуться. Вышло не очень.

— Я не верю в предопределение, отче, — наконец произнесла Ефросинья.

— В данном случае вопрос отнюдь не в вере, — священник сцепил свои длинные тонкие пальцы и наклонился к ней. — Расскажи мне эту Повесть.

Ефросинья очень сомневалась, что сейчас время сказок.

— Надо лекаря позвать, а не глупые Повести рассказывать.

— Нет ничего того, что бы знал местный лекарь и не знал я, успокойся и расскажи, — привычный тон постепенно возвращался к игумену.

Фрося облегченно выдохнула и пересказала всё, что помнила. После того, как она закончила, в доме повисла тишина, лишь дрова в печи успокаивающе потрескивали. За окном повалил снег. Начало темнеть. «Видимо, ночевать сегодня придется вне дома, — подумалось княгине. — Интересно, это достаточный повод для развода?»

— А ты знала, что Феврония и Ефросинья — два варианта одного греческого имени? — спросил наконец игумен.

— Нет, — честно ответила Фрося.

— И тем не менее сопоставила повесть и реальные события?

— То, что канонические Петр и Феврония — это исторические Давид и Ефросинья, доказано давно и не мной.

— И тем не менее ты сомневаешься в решении своего супруга?

— Я не сомневаюсь. Я не понимаю его.

— Хорошо, — отец Никон кивнул. — Но почему вместо того, чтобы спросить у него о причинах, ты убежала ко мне?

Фрося вновь опустила глаза. Вот что на это сказать? То, что она побоялась услышать, что не нужна более? Что она привязалась к мужу и не знает, что теперь с этим делать? Что сегодня с утра ей жутко хотелось апельсин, а в положенный срок кровь так и не пошла?

— А к кому мне идти, отче? Скажи, и я пойду! — почти прокричала она.

— Тише, деточка, тише! Я не хотел тебя обидеть. Но с мужем говорить надо, тогда и горевать не придётся. Мне-то, старому, короткий срок остался, а вам ещё долго под руку идти, если Повести твоей верить. А убегать не выход, жизнь всё равно догонит.