Сгоревшая под дождём
Шрифт:
– Я стараюсь…
– Думали, вам здесь будет мёд? – властным тоном перебила Асю Виктория Игоревна и сняла свои большие круглые очки. Все знали эту высокую полноватую женщину с пучком на голове как заядлого нравоучителя и большую любительницу скандалов. – Дети не должны видеть вашу кислую физиономию круглые сутки. Кажется, вам отводится немало времени на отдых. – Виктория Игоревна взглянула на стрелки своих наручных часов. – Десять часов. Ваш рабочий день заканчивается в девять. Если вы думаете, что чем дольше будете работать, тем больше будет зарплата, то вы ошибаетесь. Не занимайтесь самодеятельностью. Заканчивайте вовремя, как и остальные тридцать девять воспитательниц этого дома.
– Ваня никак не мог заснуть. Мне пришлось прочитать ему вторую сказку, – спокойно ответила Ася на претензии Виктории Игоревны.
Женщина надела очки, ещё раз внимательно всмотрелась в красные глаза Аси, хмыкнула и, пройдя мимо девушки, быстро, громко постукивая высокими каблуками на шпильках, направилась куда-то по коридору. Ася обернулась и смотрела вслед управляющей до тех пор, пока та не завернула за угол, скрывшись из виду. Тогда девушка отперла дверь и вошла. Она в очередной раз осмотрела комнату, в которой поселилась три дня назад и к которой пока не успела до конца привыкнуть. Первые восемнадцать лет своей жизни Ася прожила с матерью в крохотном домике на окраине города. Домик напоминал деревенскую хату. Так он был прост за счёт деревянных полов, дешёвой мебели из советского прошлого и ковра на стене. Следующие пять лет жильём для девушки послужила комната в общежитии при педагогическом институте, где она получала профессию воспитателя. Та комната была маленькая, всегда пыльная и неуютная. Эта же комната в детском доме, отведённая Асе как воспитательнице, казалась девушке райским уголком. Она была такая просторная, что, по мнению Аси, в ней свободно уместились бы все пятьсот шестьдесят детей дома. Голубые как море стены и шторы цвета морской волны успокаивали девушку в те моменты, когда она, оставаясь наедине с собой после многочасовой работы с озорниками (так Ася называла детей, что были под её надзором), начинала тосковать по матери, по родному городку и думала о том, как тяжело полюбить места, далёкие от дома. Никогда ещё Ася не спала так крепко, как здесь, даже во времена сессий, когда времени на сон оставалось всего ничего. И дело было не в большой удобной кровати с белоснежным, пахнущим лавандой, бельём. Просто двадцать ребятишек, за которыми с утра до вечера смотрела Ася, что называется, выжимали из девушки все соки. Когда Ася смотрела на шкаф, что был высотой с трёхлетнюю берёзу, росшую на площадке для игр у дома, она с улыбкой думала о том, что в нём поместились бы вещи всех студентов, что жили в общежитии, сразу. Её же скудные вещи занимали лишь две полочки. У окна, из которого можно было наблюдать озеро, в котором плавали пять белых лебедей, стоял большой письменный стол. Это был единственный предмет в комнате, который не нравился Асе, оттого что он был чёрный. А тёмные цвета с детства угнетали, а порой пугали девушку.
Ася обратила свой взор на стол и медленно, как бы опасаясь этого, по сути не представляющего никакой для неё и вообще не для кого опасности предмета, подошла к нему и впервые положила на него свою хрупкую влажную руку. Сделала она это предельно осторожно, словно попыталась приручить зверя. К пальцам тут же прилипли пылинки, что опускались на стол в течение трёх дней (Ася ещё не стирала в комнате пыль). Ася села за стол, взяла с его края белый лист с ручкой и принялась писать.
«Ну вот, дорогой мой человечек, я наконец выкрала у этой жизни крохотный отрезок времени, чтобы поведать тебе о своей, в каком-то смысле, новой жизни. Во вторник двадцатого числа я прибыла сюда с чемоданом в руках. Я дрожала как мышка, когда администратор, прелестная молодая девушка, провожала меня до кабинета управляющей. Я молила Бога, чтобы человек за дверью оказался благосклонным ко мне. Это оказалось не совсем так. Виктория Игоревна, властная женщина в возрасте, едва увидев меня, заявила: „Ребёнок приехал воспитывать детей. И кому в голову приходит выпускать таких слюнтяек?“ Повздыхав и поохав, управляющая всё-таки приняла меня на работу, чему я бесконечно рада. Я сказала Виктории Игоревне, что не подведу её, но не была уверенна, что выполню своё обещание. Мне как воспитательнице выделили отдельную комнату. Она замечательная. Она похожа на номер в той гостинице, где мы с тобой однажды ночевали, когда приезжали в Архангельск на похороны тёти Иры. Ты ещё тогда говорила, что такой роскошной мебели не видала отродясь. Не хочу жаловаться, но работа моя тяжёлая. Двадцать детей каждое утро ждут, когда я помогу им одеться, отведу их в уборную, потом в столовую, уговорю, если не каждого первого, то второго, съесть хотя бы пару ложек каши или супа. Благо, на десерт им всегда дают настоящую вкуснятину. После завтрака я веду их на занятия, которые проходят в кабинете на четвёртом этаже. Их учат читать, писать и считать. Пока идут занятия, я должна находиться в кабинете и угоманивать нарушающих дисциплину ребят. После занятий я снова веду их в столовую уже на обед. После обеда мы идём с детьми на площадку. Там они играют, а я приглядываю за ними, а точнее внимательно смотрю, чтобы ни один ребёнок не ударился или не произошло что похуже. Вечером, после того, как дети поужинали, необходимо каждого переодеть в пижаму, уложить в кровать, прочитать сказку и проследить, чтобы все уснули. Я работаю от рассвета до заката. На себя у меня почти не остаётся времени. За эти три дня я прилично похудела. Постоянно хочется спать. Жду не дождусь, когда наступит воскресенье. Детей из моей группы увезут на экскурсию на целый день. Тогда я смогу хорошенько отдохнуть. Сегодня краем уха я услышала, что завтра дом посетит его владелец и что наверняка он захочет встретиться с персоналом. Я немного волнуюсь и надеюсь, что этот человек окажется хоть чуточку добрее, чем управляющая. Мама, я очень соскучилась по тебе. С нетерпением жду конца месяца, когда мне дадут неделю выходных. Тогда я приеду домой и увижу тебя, моя родная. Умоляю, если тебя снова потревожит сердце, поезжай в больницу. Не стоит так небрежно относится к собственному здоровью. Как получишь письмо, напиши ответ. Я буду ждать.
Ася сложила письмо и сунула его в карман, чтобы завтра не забыть вручить его поварихе, когда та отправится к почтовому ящику. Когда Ася только начинала писать, она думала о том, что после душа неплохо было бы чего-нибудь перехватить на кухне. Но теперь девушка чувствовала, что у неё нет сил ни на что, даже на удовлетворение своих естественных потребностей. Она могла лишь доползти до кровати, что она и сделала с удовольствием. Прямо в своей рабочей форме, в тёмно-синем расклешённом платье по колено и белом фартуке поверх него, она уснула. И сон, что видела девушка, был похож на все предыдущие сны, которые ей неустанно снились вот уже шестой год подряд. Ася бежит по коридору. Точно такой же коридор был в школе, в которой она училась. И с каждым её шагом он становится уже, жёлтые стены вот-вот соприкоснутся и придавят её. Но всё в который раз обходится. Ася выбегает из коридора и оказывается в какой-то тёмной, незнакомой ей комнате, где она встречает школьную уборщицу. Та смотрит на неё ласково и говорит, что ей необходимо умыться. Уборщица предлагает провести Асю до раковины, но девушка отказывается. Вместо этого она умоляет уборщицу сказать, где тот мальчик, которого она любит. Уборщица понимает, о ком говорит Ася. Она объясняет девушке, что её любимого давно нет в школе и что здесь он больше никогда не появится. Ася плачет от горя и обиды.
Настало утро, и Ася проснулась со слезами на глазах в залитой солнцем комнате. Точнее, её разбудил громкий стук в дверь. В испуге Ася подхватилась с кровати решив, что проспала, и злобная Виктория Игоревна спешит ей об этом напомнить. Но стоило Асе взглянуть на наручные часы, как к ней вернулось спокойствие. До работы оставалось ещё двадцать минут. Ася открыла дверь и увидела перед собой Анну Павловну, главную повариху в доме. Это была пожилая и очень толстая дама с короткой стрижкой и ярким макияжем. В представительности она ничуть не уступала Виктории Игоревне, а в добродушии и открытости и вовсе её превосходила. Женщина, не дожидаясь приглашения Аси, с недовольным выражением лица поспешила войти в комнату. Одета она была в серое пальто, а обута в высокие красные сапоги.
– Мы так не договаривались, – строго, но с улыбкой сказала Анна Павловна. – Ты обещала, что в полдевятого спустишься на кухню и отдашь мне письмо. Я тебя там десять минут ждала.
– Ах, Анна Павловна, дорогая, я проспала, – виновато проговорила Ася, скрестив руки на груди. – Простите, простите, вот письмо. Будьте добры, купите для него конверт.
Ася достала из кармана письмо и протянула его поварихе. Та с наигранной злостью вырвала его у девушки и поспешила удалиться.
– Спасибо, – прошептала ей вслед Ася.
Анна Павловна была единственным человеком в детском доме, с кем Ася по-настоящему сдружилась за три дня пребывания здесь. А познакомились две работницы следующим образом. Один из детей за завтраком, толи случайно, толи из-за нежелания есть, опрокинул на себя тарелку с горячим супом. Когда он закричал и заплакал, в столовую прибежала Виктория Игоревна и обвинила Асю в том, что она не досмотрела за ребёнком и что он едва не получил серьёзные ожоги. Тогда за Асю заступилась Анна Павловна. Она выбежала из кухни и сказала, что видела в окошко, как мальчик специально толкнул тарелку, а до этого заявил, что ненавидит суп и не будет его есть. В своё оправдание Анна Павловна сказала, что всегда перед тем, как разливать только что сваренные суп или кашу по тарелкам, ждёт, пока они слегка остынут, чтобы никто не обжёгся.
Глава 2
По деревянной, чистой и блестящей от своей новизны лестнице ступал высокий, плечистый, едва седеющий мужчина в строгом костюме. Он поднимался на шестой, последний этаж. Когда он приблизился к нему, капельки пота выступили на его массивном лбу, появились одышка, ощущение тяжести в ногах, и он подумал, что неплохо было бы заниматься спортом чаще двух раз в неделю. Его тяжёлые шаги и угрюмый взгляд наводили страх на проходящих мимо детей и даже некоторых воспитательниц. Все они оглядывались на него и недоумевали, что этот суровый человек забыл в таком заведении. Но никто не знал, что внешность мужчины совсем не соответствует его характеру. И если бы воспитательницы были осведомлены о том, что это не какой-то проходимец, а хозяин этого дома, они, верно, вели бы себя иначе. Не глядели бы исподлобья и не шарахались, как от злой собаки, а улыбались, приветствовали и желали здоровья такому благородному мужчине. А дети и вовсе плакали бы от счастья и благодарили своего спасителя, если бы знали, в насколько неблагоприятных условиях жили бы, не будь на свете этого, по их предположениям, великана-людоеда.
Антон Денисович, так звали хозяина детского дома, был очень богатым человеком, владел несколькими гостиницами в городе и имел ряд магазинов запчастей для автомобилей. На вопрос: «А сам ли Антон Денисович добился таких высот?» последует отрицательный ответ. Всё, чем владел бизнесмен, когда-то принадлежало его отцу. Тот перед смертью завещал весь свой бизнес юному Антону, который оказался не пустоголовым лентяем, как можно назвать большинство представителей так называемой золотой молодёжи, а вполне умным и ответственным молодым человеком, закончивший Высшую Школу Экономики с красным дипломом. По молодости мужчина только и думал о развитии бизнеса, перешедшего ему по наследству, а после тридцати лет всерьёз занялся благотворительностью. Он перечислял крупные суммы в различные фонды, детским домам. Однажды Антон Денисович из интереса посетил один государственный детский дом. Увидев многочисленные маленькие лица, в которых читались безвыходность и отчаяние, а также не совсем благоприятные условия, в которых жили дети, бизнесмен выбежал из детского дома, сел на крыльцо и заплакал. Так ему было жаль малышей. На следующий день Антон Денисович задумал построить свой детский дом на собственные средства. Он хотел создать такое место, где детям было бы уютно, где они не познали бы жестокости и всякого рода лишений, где они почувствовали бы себя любимыми. И ему удалось реализовать свою идею. Шестиэтажное здание было похоже на гостиницу класса люкс как снаружи, так и внутри. Всё в этом частном детском доме было на высшем уровне: большие уютные комнаты, заполненные игрушками, добрые воспитательницы, вкусная еда, дорогая красивая одежда и прочее. Конечно, Антон Денисович знал, что ни один детский дом, даже самый лучший, не заменит родителей. И всё же мужчина стоял на том, что сироты должны жить не хуже остальных детей, а возможно лучше.
Антон Денисович направлялся в свой кабинет, когда врезался лбом в открывающуюся дверь, мимо которой проходил. Из его носа пошла кровь, которая испачкала его дорогой пиджак. Дверь закрылась и перед ним очутилась Ася, закрывающая от шока рот руками.
– Что же вы стоите? – нервно проговорил Антон Денисович, зажимая двумя пальцами нос. – Бегите в медпункт и позовите медсестру!
– Да, я сейчас!
Ася прибежала в медпункт и осведомила медсестру о том, что она, кажется, сломала нос какому-то странному типу на шестом этаже. Вместе с медсестрой она вновь поднялась наверх. Антон Денисович приказал медсестре идти за ним и направился в свой кабинет. И когда взволнованная Ася тоже последовала за ним, он обернулся и приказал ей скрыться с глаз его долой. Тогда Ася спустилась на кухню и рассказала об инциденте Анне Павловне, которая лепила из теста пирожки с повидлом.
– А как выглядел этот мужчина? – поинтересовалась повариха.
– Я особо не приглядывалась. Запомнила только, что он очень высокий и злой, как бык.
– Высокий, говоришь? – прищурилась Анна Павловна и Ася, заподозрив что-то неладное, заволновалась.
– А что, вы знаете его?
Анна Павловна кивнула и, отвернувшись от Аси, продолжила готовить. Девушка разозлилась на повариху за то, что та не продолжала разговор, заставляя её переживать и томиться в догадках. Она уже настроилась выпытывать у Анны Павловны, кто же есть тот человек, которого она чуть не убила дверью, как вдруг в её голову пришла мысль, заставившая трястись от страха всё тело. А страх этот был вполне оправдан. Ася догадалась, что представительный мужчина в костюме и есть хозяин дома, потому что он пошёл в сторону кабинета, на двери которого красовалась золотистая табличка с надписью «Воронов Антон Денисович. Директор детского дома».