Чтение онлайн

Тюрьма “Сан”, построенная в 1867 году в соответствии с новейшими американскими теориями тюремной архитектуры и претерпевшая с тех пор мало изменений, находилась неподалеку от центра Парижа. В свое время эта близость даже мешала Гильому Аполлинеру, который в 1911 году провел в ней некоторое время по подозрению в воровстве произведений искусства и написал следующие строки:

Эта тюрьма служила приютом представителям самых разных политических убеждений. Кого-то только не видели ее грязные застенки — анархистов, коммунистов, роялистов, борцов Сопротивления во время оккупации Парижа и нацистских коллаборационистов после его освобождения. В апреле 1919 года в ней содержался Анри Ландрю, выискивавший свои жертвы по брачным объявлениям в газетах, а затем расчленявший и съедавший их (в основном вдов, соблазненных его обещаниями о вступлении в брак).

В последние годы репутация тюрьмы поддерживалась в основном благодаря захватывающим побегам, которые совершали из нее заключенные. Всего лишь за неделю до появления Карлоса насильник перепилил решетку в своей камере и перебросил через внешнюю стену электрический кабель, оснащенный металлическим крюком, после чего зацепил его за медную трубу и соскользнул по нему вниз. За восемь лет до этого с крыши тюрьмы был снят гангстер Мишель Вожур, которого его жена Надин увезла на вертолете. А в 1978 году другой гангстер — враг народа номер один Жак Мисрен сбежал, переодевшись охранником и воспользовавшись его оружием и баллончиком со слезоточивым газом.

Судя по отзывам сокамерников Карлоса, охранники в этой тюрьме вели себя не слишком сурово. “По сравнению с другими тюрьмами, в которых мне доводилось бывать, таких, как Фресне и Флёри-Мероги, тюрьма «Сан» представляет собой очень спокойное место”, — говорил один из заключенных после года пребывания в ней. “Во Фресне совсем другая атмосфера. Там нельзя курить, а на прогулке надо ходить вдоль желтой линии, проведенной рядом со стеной, держа руки по швам”.{427}

Однако с Карлосом начальник тюрьмы решил не рисковать. В течение первых нескольких недель его пребывания в ней снаружи был выставлен отряд полицейских, вооруженных автоматами. Охранникам было приказано смотреть в глазок через каждые семь минут. Карлос был важной фигурой, поэтому ему удалось избежать содомизации, которую приходилось терпеть большинству хулиганов и мелких наркоторговцев, засунутых по шесть человек в двенадцатиметровые камеры, в которых уборная отделялась в углу перегородкой, доходящей лишь до пояса.{428}

Владения Карлоса, когда-то простиравшиеся от Советской империи до Ближнего Востока, теперь резко сократились до площади десятиметровой камеры № 258187. За дверью, выкрашенной в пастельно-зеленый цвет, размещались койка, металлический стул, бетонный стол, встроенный в стену, раковина и клозет. Карлос ничего не мог различить сквозь плексигласовое окно, так плотно переплетенное металлическими прутьями и проволокой, что через эту сетку нельзя было просунуть и сигарету. В таких камерах сидели насильники, убийцы и корсиканские сепаратисты. Двумя этажами выше сидели политики и промышленные магнаты, обвиненные в коррупции. “В течение 23 часов в сутки только десять квадратных метров. Я бы даже собаку не обрек на такое”, — вспоминал один из высокопоставленных персон — словоохотливый начальник футбольного клуба и бывший министр правительства Бернар Тапье. “Тюрьма — это машина по уничтожению человека. Там к тебе относятся, как к последнему дерьму. Неудивительно, что после полугодового заключения люди выходят на волю с одним желанием убивать всех подряд”.{429}

Исключения встречались редко. Около семи утра охранник будил Карлоса, и тот вручал ему свою почту, после чего подавался завтрак, состоявший из кофе с хлебом, за этим следовала уборка камеры и разминка в течение часа, которую Карлос обычно пропускал, предпочитая еще полежать. Ожидание ежедневного душа в маленькой кабинке в конце коридора могло бы довести до бешенства любого чистюлю. Ланч, по описанию капитана Боба Денара, был холодным, и от него “несло как от покойника”.{430} Днем выдавалась почта и выделялся еще один час на физические упражнения, свет гасился в 11 вечера.

В качестве исключения Карлосу был выдан телевизор — правда, ему пришлось дожидаться этого в течение нескольких дней, а потому он пропустил программы новостей, в которых фигурировал сам, и, кроме этого, каждую неделю он мог брать из тюремной библиотеки по три книги. Любые визиты, кроме его адвокатов, были запрещены. Не позволили ему участвовать и в футбольных матчах, в которых заключенные играли против охранников во дворе площадью в сорок пять метров. Ему запретили ходить к мессе по четвергам, а также посещать занятия по французскому языку, рисунку и живописи.

Всякий раз, когда Карлос выходил из камеры, охранники расчищали все коридоры, так как, в соответствии с правилами, его никто не должен был видеть. “Карлоса нельзя было переводить как простого воришку, укравшего курицу с фермы”, — вспоминал начальник тюрьмы Ив Тигуле.{431} Впрочем, он готов был идти навстречу некоторым слабостям своего прославленного заключенного. Карлос стремился к тому, чтобы сохранить присущий ему образ жизни. После того как он пожаловался на то, что у него появилось раздражение на коже от тюремных простыней, ему выдали шелковые. Охранники доставляли ему самые дорогие кубинские сигары “Кохиба”, которые курил Фидель Кастро. И то, и другое приобреталось на деньги, присылаемые Карлосу отцом. Оставленный ему ножик для обрезания сигар стал еще одним исключением из тюремных правил. А когда Карлос узнал о том, что бывшему политику из крыла для особо важных персон позволили пользоваться диктофоном, он тут же потребовал, чтобы ему предоставили такую же привилегию.

Если лишение свободы и начало оказывать на него свое влияние, он делал все возможное, чтобы не показать это, что произвело достаточно сильное впечатление на одного из старших офицеров: “Карлос относился ко всему довольно спокойно. Он не сомневался в том, что его жизнь по-прежнему дорого стоит”. Он бодро вел себя с охранниками, с которыми болтал без умолку, когда его выводили на необременительную разминку в один из дворов, называемый “камамбером” из-за его треугольной формы, напоминавшей порции этого вонючего сыра. Он любил поговорить о женщинах, о Лане и Магдалине Копп, а также хвастался другими красавицами, с которыми у него были романы. Кроме того, он любил перечислять лидеров арабских стран, с которыми ему доводилось встречаться. “Смерть для него — ничто, — передавал один из охранников. — Он спокойно рассказывает о тех, кого убил, и о тех, кого собирается убить. Когда я спросил его, давно ли все это началось — я не стал произносить слово “терроризм”, потому что он называет это иначе — он ответил: «С тех пор, как мне исполнилось тринадцать»”.{432} Другому охраннику Карлос посоветовал: “Ты зарабатываешь всего 9 тысяч франков в месяц. Тебе надо сменить работу”. Тот ответил: “Меня это вполне устраивает. По крайней мере, лучше быть на моем месте, чем на твоем”.

Взяв 30 тысяч долларов, которые были припрятаны Карлосом в их хартумской квартире, Лана прилетела в Париж, где сразу же обратилась к правоохранительным властям с просьбой о свидании с мужем, но ей было отказано в этом. Карлос вскоре узнал о ее приезде в Париж, однако это было последнее, что ему довелось о ней услышать: “Только вспоминая Лану, он понимал, чего его лишило тюремное заключение”, — позднее говорил один из его адвокатов. Лана стала второй возлюбленной Карлоса, бесследно исчезнувшей из его жизни. Вернувшись в Лондон в начале 1970-х годов после своего обучения в Москве, он столь же безуспешно пытался отыскать свою кубинскую подругу Соню, потратив на это несколько месяцев.

Адвокат-авантюрист Жак Верже был вне себя от счастья, когда ему представилась возможность защищать Карлоса, которого он считал “мифом и легендой”, отважным идеалистом, которому грозило, по его словам, общественное линчевание. При этом он добавлял, что выбрал эту профессию не для того, чтобы защищать мать Терезу. Через два дня после заключения Карлоса Верже опубликовал душещипательный бюллетень, посвященный образу мыслей своего подзащитного: “У него отличный боевой дух, он находится в хорошей форме и постоянно шутит. Он собирается отстаивать свою правоту, свои политические взгляды и идеологические устремления. Он не собирается раскаиваться в том, что ставится ему в вину”. “Карлос — человек, — пояснял далее Верже. — Он сожалеет о погибших и раненых. И в то же время он уверен в том, что ему приходилось вести борьбу в очень жестких обстоятельствах”.{433}