Чтение онлайн

Старик устремил поверх голов невидящий белый взгляд, пальцы двигались по инструменту уверенно, но наощупь. Он был слеп.

— Эй, — со злостью крикнула через всю трапезную Лукьяна, тут же появившаяся невесть откуда. — Я тебя покормлю, только заткни свою гуслу.

— Что? — вслух удивилась Крада, а какой-то мужичок, мочивший в хмельной кружке усы за соседним столом, ответил:

— Гусла. Струна. Никтор — блаженный, зачем-то играет на одной струне, а надо на…

Мужик повертел в воздухе растопыренной ладонью:

— На многих. У нас гусляров уважают, даже кулачные бои под тренькание гуслей проходят, только — настоящих, а не это вот…

Слепой гусляр между тем на мгновение остановил чуткие, невероятно подвижные пальцы и громко произнес, повернув голову в сторону Лукьяны:

— Я не побираюсь, а зарабатываю…

Ту же, словно прорвало плотину, по трапезной прошел рокот:

— Иди, зарабатывай в другое место!

— Сколько можно?

— Зуб разболелся от этого нытья

— Бери, пока дают, и проваливай!

— Мочи нет, это заунынье терпеть…

Никтор же, не обращая на гневные крики, опустил голову и опять принялся перебирать струны. К нему подскочили два молодца в одинаковых рубашках и очень похожих — кудрявых, каштановых, с маленькими круглыми глазками — наверное, братья. Схватили с двух сторон за локти, приподняли, да и вынесли вон из трапезной.

Крада зачем-то пошла за ними.

Никтор сидел на земле у крыльца, уставившись невидящими глазами вдаль. Руки, крепко вцепившееся в гуслу, выбивали из нее все те же ноющие звуки, только уже гораздо более тихие. Не такую раздражающую. Показалось ли, что по щекам гусляра от невидящих глаз вниз прошли блестящие дорожки, утопая в глубоких морщинах вокруг рта?

Краде стало безумно жалко старика. Она подошла совсем близко, осторожно тронула его рукав:

— Вставай, дедушко. Холодно, заболеешь.

Он шарил по земле свободной от гуслей рукой, нащупал свою палку с набалдашником, схватился.

— Ты кто? — подбородок остро вытянулся на звук голоса Крады, ноздри затрепетали, словно Никтор пытался по нюху распознать говорившего.

— Я просто постоялица здешняя, — Крада настойчивей потянула его с земли. — Так вставай же, я помогу…

— Звать-то как ту, что откликнулась на древний зов?

Краде неловко было говорить: ни на какой зов она не откликалась, а просто поддалась жалости и уважению к старшим, кои всегда пытался привить батюшка. Не совсем, конечно, чтобы привил, но все-таки девушка терпеть не могла, когда обижают стариков.

— Крада я, дедушко. Не местная, издалека.

— Крада? — повторил он, словно не веря своим ушам. — Имя-то какое… Неужели… веста? Из самой Капи?

Он воспрял духом, тут же забыл недавнее унижение, жадно таращился белыми зрачками на Краду, не видя ее.

— Да не веста я уже, — стараясь сдержать раздражение, ответила Крада. — Что ж вы все сразу обращаете внимание? Не веста я. Так получилось, ушла из Капи.

Он вдруг залился детским и нежным как колокольчик смехом.

— Да разве ж метку Капи уберешь?

Она поморщилась. Когда ее перестанут донимать этим вопросом? Так надоело каждый раз заново объяснять.

— А вы ведун? — на всякий случай уточнила Крада.

— Я — гусляр, — ответил он и погрозил маленьким кулачком с длинными белыми пальцами в сторону окон Лукерьи. — Лучший в своем деле. Они просто не умеют слушать. Им все веселое, да легкое подавай. А настоящее — его, чтобы найти, так гору мусора нужно перевернуть. А ты хочешь истинную гуслу послушать? А, веста?

Крада судорожно соображала. Обидеть старика вдобавок ко всему унижению, что он только что пережил, не хотелось. Но и эту самую настоящую гуслу слушать у нее ни малейшего желания не было.

— Может, в следующий раз? — с надеждой спросила она.

— Так, конечно, в следующий, — с охотой кивнул Никтор. — Полнолуние через две недели. Синяя луна особой силой наполняет гуслу. Придешь на берег глуби, туда, где рыбацкие избы, послушать? Там в полную силу…

— Приду, дедушко… Давайте сейчас провожу. Куда вам?

— Сам, — отстранил гусляр ее протянутые руки.

И пошел — жалкий, но гордый, стуча палкой по мостовой, придерживая подмышкой свои странные гусли. Уносил нездешнюю, непонятную мусику.

Крада вздохнула. Мусика…

Нужно было признать — наступил момент, она вдруг начала скучать и по хмурому Волегу, и по язвительному Лыню. Каждый день спрашивала шустрого Мироша на входе, не искал ли ее белобрысый красавец в светлых просторных одеждах или тот… другой… хмурый. Но мальчишка всегда мотал головой, сначала — насмешливо, а потом у него в глазах Крада все чаще находила сочувствие и перестала спрашивать.

Один раз она проснулась среди ночи: показалось, что кто-то на улице, высоко — то ли с ветки старого дерева, то ли с крыши — играет на свирели.

— Ты чего? — приподнялась с лавки заспанная Ярка

— Спи, — успокоила ее Крада. — Я тихонько. Мне… нужно.

Легкая на подъем подруга с удовольствием бы составила компанию — и свирель послушать, и с новыми людьми познакомиться, а если свирель послышалась — просто посидеть рядом, да повздыхать о несбыточном. Но почему-то Краде сейчас хотелось остаться одной.

Ярка, выяснив, что ничего интересного не намечается, завалилась опять на подушку, засопела. Крада высунулась в окно, но только ветер взъерошил волосы и прогудел по ушам. Тогда она зачем-то накинула берендеевскую епанечку и спустилась во двор, разозлив сонного Мироша, которому пришлось отпирать и запирать входную дверь. Но и во дворе никакой свирели не звучало.

Только ветер.

В то утро пришел посыльный из става Белотура. Крада еще спала, когда в дверь осторожно постучали. Этот нежный стук и ввел ее в заблуждение, думала, вернулась Ярка, которая опять где-то пропадала за полночь. Поэтому Крада и выскочила в исподней рубашке, а когда уперлась взглядом в рослого светлобородого ратая, пискнула и втянулась обратно.

— Воевода просит на двор боярина Ставра сопроводить, — загудел басом из-за двери непрошенный гость.

Крада судорожно металась по горнице, от неловкости не находя, а затем роняя одежду, чувствовала, как щеки пылают.