Чтение онлайн

От этого тишина в комнате обступила её плотно, будто укутала тяжелым ватным одеялом, заглушив все звуки. А когда ничего не видишь, уши слышат по-другому: отчетливее, ярче. И учащенное дыхание фру Ромашканд, звук её шагов, такой хоть и редкий, но нервный, слышны так, будто она шагает прямо за спиной. Хотя Альбина точно знает, что старуха уже отошла к окну – её всегда успокаивало что-то за пределами комнаты с «несносными фрекен».

…Люба остановила мерное движение спиц и задумалась, прикусив губу. Она потерлась спиной о спинку кресла, размышляя о словах. Если «фру» воспринималось ещё так сяк, то «фрекен» — как-то странно. Даже смешно. А она не хочет, чтобы смешно. Девочку вот жалко – её воспитывают нечеловеческими какими-то методами. Не до смеха вообще.

Взять, что ли, мадам и мадмуазель? Или вообще придумать что-то своё? Ладно, пусть пока побудут мадам и мадмуазель, а потом она, может, придумает, что-нибудь более подходящее.

…В комнате – ни звука, кроме шагов мадам Ромашканд. Ни скрипа стула, ни шелеста платья, ни вдоха. Будто, кроме старухи и Альбины, в комнате никого нет.

Чуть приоткрыв влажные глаза, девушка убедилась — все на месте, все перед ней. Застыли просто. Сидят как статуи, смотрят прямо перед собой, даже не моргают. Они всегда вот так замирают от ужаса, не глядят ни на неё, ни друг на друга.

Ну да, получить стеком – это и больно, и унизительно, и… да, обидно, очень обидно. И каждая боится звука хлыста, рассекающего воздух, боится боли, унижения. Хотя это и странно: инструмент дрессировки собак свистит только над Альбиной.

Стек мог упереться в шею любой из них, и это было знаком к тому, что нужно приподнять голову, в руку – и тогда воспитаннице приходилось двигать локтями и кистями более изящно, в поясницу – «Приседать за упавшей перчаткой нужно боком, дитя моё, боком!» Вот и всё, чего они могли бояться. А Альбине, и только ей одной, доставалось жестко, наотмашь, и только у неё на теле появлялись синяки. Болезненные. Чёрные. Которые приходилось прятать от матери.

Да, правда была на стороне мадам: Альбина не соответствовала. Она часто забывала. Иногда про изящество, иногда про платок или вежливую полуулыбку, но чаще всего про осанку. А ведь записываясь на курсы к мадам Ромашканд, обещала выполнять все её требования и согласилась нести ответственность, если выполнять не будет.

Вот только… Обидно это, когда к тебе относятся, как… Как к собаке! Особенно когда рядом те, к кому отношение другое. И эти, к кому отношение другое, и сами относятся странно – избегают Альбину. Не отворачиваются совсем, нет. Но вот как сейчас – не смотрят, отводят взгляд как от прокаженной. Или заразной. Может, боятся, что, если выразят Альбине своё расположение, мадам Ромашканд и их вот так же, стеком?

А ещё и Римма…

Мадам отошла в угол комнаты, а Юнита, перехватившая книгу, отмерла и чуть подрагивающим голосом принялась читать. Римма – она сидела справа — шепнула Альбине сквозь зубы и не повернувшись:

— Как вы это терпите!

Она уже давно возмущалась поведением наставницы, её жестокостью и плохим отношением. Вот только говорила об этом тихонько, чтобы мадам Ромашканд не расслышала. И только Альбине. И так, что пожалеть хотелось почему-то именно её, Римму. И смысла этих возмущений Альбина не понимала. И на вопросы Риммы: «Почему ты терпишь?! Почему не жалуешься?!» — не отвечала. Терпит, значит, есть причины. Молчит – тоже неспроста. А что не болтает направо и налево, так тоже объяснить можно. Только рассказывать об этом Римме, даже если она хорошая подруга и живут они в одном пансионе и почти каждый день ходят вместе на занятия и с занятий, не стоит.

Она не поймет.

Как не понимает того, почему Альбина согласилась на короткий курс. Мадам Ромашканд выводила воспитанниц в самые престижные дома, давая им такой шанс, какой никто другой не давал. Да и Альбина ещё не всему научилась. Та же осанка, например. Или фамилии древних родов, их ветвистые и чудовищно запутанные генеалогические деревья («Древа, древа! Бестолковое вы создание!»), корнями туго цепляющиеся за исторические события…

Каждый день, проведенный в этой светлой, но неприветливой комнате, каждый час — Альбина чувствовала это, — делают её увереннее. Да и занималась она, зная о предвзятом отношении мадам, куда как прилежнее других.

Этих других было четверо. Правильнее было бы сказать, не других, а первых.

Так получилось, что Альбина немного опоздала и была пятой в этой высокородной компании, «лишней», как выразилась мадам, принимая её к себе на подготовку. На подготовку к первому балу.

Они с матушкой довольно поздно решились попытать удачу в этом сезоне, и потому задержались из-за сборов и поездки. А затем уже здесь, в столице, не сразу нашли выходы на такие вот курсы у бывалой дамы. Поэтому, когда матушка устраивала Альбину к мадам Люси, учениц, которых обычно она брала ровно две пары, уже и было две пары. Четыре милых родовитые девушки уже приступили к занятиям, и ещё одна сверх привычной цифры была совершенно не нужна.

Вдове пришлось низко кланяться, заискивающе заглядывать бывшей придворной в глаза и соглашаться на все её условия. Как, впрочем, и самой Альбине пришлось клятвенно заверять мадам в полной покорности и готовности заниматься. И эта полная власть, наверное, пьянила, позволяя пользоваться положением, положением человека, чувствующего свою незаменимость:

— Все пары розданы, как вы видите.

Надменный взгляд потеплел, перейдя к фигурам четверых милых и родовитых девушек, что со смущенными улыбками как раз кружились в парах по просторному залу под ритмичный счёт строгого мужчины в черной узкой одежде, одна из которых — Римма, улыбнулась и закружилась в танцевальном па. Её, как и всех девушек, вел в танце молодой человек форме. Да, интересные: все молодые, щеголеватые. Юнкера? Кадеты?

И категоричное мадам Ромашканд:

— Поэтому учиться танцам – не у меня!

Матушка поспешно кивнула – упускать такой шанс, как выход на первый бал под рукой мадам Люси Ромашканд, было бы неправильно. И пусть с ним, с учителем танцев, что-то другое да найдут.

— Лошадей заказано ровно четыре, — вздёрнув подбородок ещё немного, надменно скривила губы мадам, — возможности обучать кого-то лишнего верховой езде у меня нет.

Широкая улыбка Альбины теряла естественность и оттого становилась не такой широкой — не очень приятно чувствовать себя «лишней».

— И, конечно, если вас устроят мои условия, это обойдётся вам дешевле… — пренебрежительный взгляд мадам Люси пробежался по старомодному матушкиному платью, и улыбка Альбины вообще стёрлась, как меловой рисунок под дождем, — но и курс будет неполным.

Растерянная Фёкла Фроловна глянула на дочь: что ж делать? Альбина задышала чаще. Значит, без танцев и верховой езды? И курс будет неполным? И дешевле, да?

Злость, словно вспышка молнии, разожгла азарт. И Альбина сощурилась. Уже сама окинула придирчивым взглядом сухощавую подтянутую фигуру мадам. И кивнула согласно.

Ей ещё не исполнилось восемнадцать, но иногда, вот в таких сложных ситуациях, она была решительнее матери. Как и в той ситуации, когда было принято решение ехать в столицу. Именно её слово поставило последнюю точку.

— Мама, — решительно хлопнула в ладоши Альбина в тот вечер, — в столице мои шансы будут больше, а денег нам хватит! Поэтому собирайся, едем.

Вот и теперь она не стала теряться: столица не их сонный провинциальный городок, где берейтор – зверь редкий, даже вовсе вымерший, а если и появляется, то как экзотика или небывалая роскошь, и потому уроки верховой езды можно получить если не в семье, то выписав специального учителя ненадолго.