Чтение онлайн

Тут уж Бренн сразу уловил нить — его назначают зятем. Перед мысленным своим взором он покручивает шелковый оперный цилиндр; рядом в ложе Энн завороженно слушает, как дородный парняга в камзоле блеет: «Amour!»

— Да, Дьюк, еще как расположены.

— Бренн, позвольте мне сразу выложить мясо на стол. Эта птица держит нас чем-то вроде двойного захвата, поскольку Энн в данный момент лишь немногим лучше маленького ребенка. И, на таком вот уровне, с парнем этим наши руки связаны.

— Это уходит корнями в прошлое, — говорит барыня Фицджералд. — К нам в дом он проник как взломщик, знаете, рылся в баре с выпивкой и в чем не. — Фицджералд присмотрелся к ее лицу на предмет опрометчивости. — Нет, Дьюк, сейчас, — сказала она, заметив. — Бренну должно знать.

— Это правда, — медленно признал Дьюк.

— Как бы то ни было, мы хотели в это вас посвятить, — сказала она.

— Как бы подзудить вас, — сказал он.

— И вы тогда как бы посмотрите, что тут сможете придумать, — сказала она.

— Валяйте, допивайте свой хайбол, — сказал он.

— Вы его едва попробовали, — сказала она.

— Ох, черт, забирайте его во флигель, там допьете, — сказал он. — И принесете стакан, когда закончите.

И К. Дж. Кловис тоже теперь спал в своем передвижном доме; снял с себя две искусственные конечности. Поскольку недостающая рука и недостающая нога были с одной стороны его туловища, он, спя на животе, напоминал собою бумеранг. В снах своих он подергивался от счастья. Он видел, как башни его пересекают всю страну, всякая в пределах видимости другой. Он грезил о естественной гармонии, при которой безмолвная война летучих мышей с жучками оставляет по себе под деревьями на уровне ног тишь да гладь, где дамы лущат горох в погожий вечерок. Меж веками просвечивали лучинки белков, пока глаза его вращались под аплодисменты.

Два года назад Джордж опубликовал стихи Энн. То был подарок на день рожденья. Книжку отрецензировали в «Сумахе» — литературном журнале, который перехватил подписчиков у предшествовавшего издания «Дизель», журнала лесбийской апологетики. При новом взгляде на рецензию у Энн возникло такое сильное ощущенье способности синтезировать жесткие контуры опыта, что почти весь страх отъезда с Николасом испарился:

Трудно говорить о работе Энн Фицджералд, не упоминая об ощущении томления, времени и былой любви, что просачивается сквозь лучшие ее стихотворения. Это изысканные настроенья, что выдерживают даже самые конкретные — вплоть до грубых — детали. Вот из «Утраты лепестков» (Издания Джорджа Расселла, Малага, 1968):

В то время, когда перед поэзией встали раскол и смерть подлинного дара, совершенные грезы Фицджералд бьются прямо под кожей дискредитированного мастерства.

Книжку она бы давно показала Болэну, если б не колофон издателя. И на самом деле она не хотела, чтоб он знал, какая она умная. Больше того, у нее был особый интерес к тому, чтобы фотографировать его, когда он исполнялся самого пустого превосходства, когда рефлекторное мужское начало проявляло в нем худшее. Ничего личного, учтите; она гоняется за универсалиями.

В непосредственном будущем ей хотелось лишь намертво ровного обзора страны. Она желала ехать пассажиркой, как те ковбойские шалавы, каких видела во всякое время: те сидели под зеркалами заднего вида в пикапах. Простые национальные архетипы, вроде этих самых шалав, игроков в кегли и ротарианцев, вдруг, казалось, все заодно со всем вещным, возможно, так, как Леденс и не мог бы предвидеть. В такую эпоху, когда глупо быть друидом или краснокожим, есть все же некое утешение часа ноль от того, что ты — нечто достаточно крупное, чтобы вызывать презрение. Энн не терпелось стать шалавой, как какая-нибудь другая девчонка могла предвкушать свой первый год в Вассаре{177}. С чуть ли не германской тщательностью навела она свой прицел на то, чтобы стать доступной дешевкой — и ни в коей мере не разборчивой.

Она вскрыла перекись, вылила ее на себя перед зеркалом и пискнула:

— Зови меня Шерри.

В тиши мичиганского вечера мать Болэна щипчиками выковыривала собачью шерсть из мясного рулета. Мгновенье спустя, без предупрежденья, она швырнула испорченный сыр в пластмассовое мусорное ведро без крышки. Отец Болэна, в кабинете, пялился на портрет Болэна, ведущего мяч к броску из-под корзины.

— Мать, — окликнул он мадам Болэн, которая, очевидно, старалась протолкнуть этот сыр на самое дно ведра. — Вот тот портрет Николаса, ведущего мяч к броску из-под корзины, о котором ты спрашивала!

Николас Болэн притаился в своей самодельной гнутокрышей и сетчатостенной моторной повозке и с радостью паковал пожитки. Он знал, что этот маленький проезд, где он ее запарковал, подстегнут ко всем дорогам Америки до единой: и все эти дороги ведут к морю.

Он медленно упихал свой спальник-мумию с капюшоном в жесткий чехол, тем самым закрыв скобки на всех что ни есть фантазиях, что были у него насчет пешего похода через горы в то лето. Разобрал на части пастушью печку и сложил. Поднял с крюков в потолке кухонную утварь и закатал фонарь Коулмена в полотенце.

Бренн Камбл сидел на единственной ступеньке того крыльца, каким располагал его флигель, наблюдал за Болэном и ждал, когда стемнеет. Ему просто хотелось ввязаться, а дальше играть на слух. Впоследствии — в те вечера, что они с Энн будут проводить не в опере, — они станут приглашать две, от силы три вручную отобранных пары на бридж и выпивку. Иногда, если неймется, — ездить в «Галлатин-Филд» смотреть, что за публика выходит из самолета, чтоб только руку на пульсе держать. Позже тем же вечером Энн исполнит свои супружеские обязанности. Камбл поволновался мгновенье-другое из-за этой мысли, ошибочно подчеркнув в уме слово «исполнит»; покуда в изысканном страданье не увидел, что в этом понятии существенно.

— Обязанности! — простонал он в экстазе. — Исполнит обязанности!

Папенька Фицджералд был до ужаса голоден и просто рыскал по кухне и мешал собой барыне. Та не обращала на него внимания и передвигалась по всему помещению с определенным изяществом дирижабля. Когда время от времени он ловил ее взгляд, они друг другу улыбались; пока в какой-то раз он не улыбнулся ей, а она просто не воззрилась на его лицо. Подошла к нему поближе.