Чтение онлайн

— Замечательный поэт, — отозвался Пурятинский и предложил новый тост — за великого реформатора, чьим гостеприимством он пользуется и по сей день, за его величество Амануллу.

Юсуф выпил этот тост без возражений и с опаской посмотрел на военлета, который налил себе еще водки.

К концу обеда общим вниманием завладел захмелевший Филимонов. Благодаря его усилиям, графин с национальным русским напитком наполовину опустел. Пашино лицо покраснело, манеры стали развязными, голос громким. Он часто перебивал собеседников и, перехватив инициативу, произносил тосты "за дело товарища Ленина и партии большевиков", "за победу коммунизма и Мировой революции". Самым политически нейтральным оказался "за дружбу между рабочими и крестьянами СССР и Афганистана".

Тонко улыбаясь, Пурятинский смотрел на разошедшегося пилота, пил тосты и не обращал внимания на фамильярность гостя. Господин Арман Абдмохаммед же легко направил беседу на авиацию, которой так увлечен его величество Аманулла и расспрашивал пилота о его работе. Пуштуна интересовало все: гражданские и военные аэропланы, состоявшие на вооружении ВВС РККА, их достоинства и недостатки, а так же приходилось ли уважаемому господину Филимонову принимать участие в боевых действиях?

— Наверное, не приходилось, ведь вы еще слишком молоды, — сам себе ответил чиновник. — Вам не больше двадцати пяти?

— Мне двадцать семь лет, — с вызовом отчеканил Павел. — В Гражданскую я не воевал — не получилось, а вот в Туркестане поработал… — он принялся рассказывать, как гонялся за бандами басмачей, в прошлом году был одним из пилотов, разгромивших банду Джунаид-хана.

Юсуф с неодобрением смотрел на болтуна, с помощью вилки и ножа живописно демонстрировавшего, как именно садились-взлетали на такыр аэропланы. Как перебрасывали по воздуху десант и вели разведку, бомбили, обстреливали басмачей на "бреющем" из пулеметов…

Арман Абдмохаммед слушал внимательно и задавал уточняющие вопросы, свидетельствовавшие о его неплохом знании военного дела. Владислав Игоревич выступал при старинном приятеля в качестве переводчика, хотя, "бухарцу" показалось, что чиновник солгал, сказав, что не знает русского. Пурятинский слегка упрощал живописный рассказ военлета, а несколько вопросов пуштуна содержали в себе уточнения моментов, которые дипломат вообще не переводил.

Марина вначале слушала пилота с живым интересом, но вскоре заметно заскучала. Несколько раз она покидала стол и отправлялась к служанке на кухню, чтобы присмотреть за готовкой. Вернувшись в последний раз, спросила отца и гостей, подавать ли десерт прямо сейчас? Может сделать короткий перерыв?

Решили прерваться. Мужчины хотели курить, и Пурятинский предложил всем перейти к нему в кабинет. Девушка осталась помогать служанке убирать и накрывать на стол. Владислав Игоревич не забыл по этому случаю заметить, что Мариночка постаралась: сама приготовила по рецепту покойной жены великолепный торт "Наполеон". Юсуф и чиновник вежливо выразили удивление кулинарными талантами девушки.

Марина смутилась и сказала:

— Ну что ты, папа. Какие пустяки.

В кабинете хозяина дома на полу лежал персидский ковер, вдоль стен вытянулись к потолку книжные шкафы с томами энциклопедий и справочников по географии, политике, экономике. Имелись сочинения Ленина и Троцкого, сиял золотым тиснением "Капитал" на немецком. Лежали подшивки советских, британских, немецких и французских газет. Юсуф обратил внимание, что периодика свежая: господин Пурятинский продолжал следить за ходом мировой политики.

Взяв из коробки сигару, "бухарец" прикурил от зажженной Филимоновым спички. Пилот отказался от "гаваны" и попыхивал своей папиросой. С пьяной усмешечкой он разглядывал на одной из стен кабинета целую галерею фотопортретов. Из позолоченных рам на него смотрели покойный Ленин, недавно отправленный в ссылку Троцкий, маршал и президент Ататюрк, падишах Аманулла. Кроме того, над письменным столом висел портрет Амануллы-хана маслом, с гравированной серебряной табличкой в уголке рамы, извещавшей, что это подарок падишаха господину Пурятинскому по случаю его отставки.

Юсуф задал несколько вопросов бывшему дипломату о его работе. Владислав Игоревич оживился, глаза заблестели. Он достал из ящика письменного стола толстый фотоальбом и дал молодому человеку. Внутри имелось множество фотографий, на которых был запечатлен господин Пурятинский в значительные и замечательные моменты своей карьеры. Юсуф с любопытством разглядывал снимки и задавал уточняющие вопросы. Бывший дипломат охотно давал пояснения.

— Здесь я во время службы в Персии, — Владислав Игоревич показал на молодого человека в царском дипломатическом мундире, почти затерявшегося среди чиновников тегеранского посольства. — Молодой, наивный, только женился на покойной Валечке, — Пурятинский вздохнул. — А это после награждения моим первым Владимиром…

"Владимиром" дело не ограничилось и царь-батюшка успел отметить заслуги уверенно шагавшего по служебной лестнице дипломата знаками святой Анны и святого Станислава третьей степени. А также владимирской звездой. Разглядывая портреты, где Пурятинский позировал при полном параде — в мундире и орденах, со шпагой, Юсуф вспомнил розетку с большевистским Красным Знаменем на его груди и мысленно усмехнулся.

С началом революции внешний облик Владислава Игоревича заметно переменился. Исчезла "николаевская" бородка, прибавилось морщин, взгляд потяжелел. Мундир с шитьем и фрак, отошли в прошлое, а их место заняли пиджаки и военные френчи, фуражка с красной звездой. Шпагу сменила шашка и кобура с пистолетом. Впрочем, на большинстве снимков Пурятинский представал лицом гражданским. Какие-то заседания, митинги, военные парады и демонстрации. Самарканд и Бухара, пожелтевшие вырезки с сильно отретушированными фотографиями, на которых бывшего царского дипломата можно было узнать с большим трудом.

На одном из фото Владислав Игоревич позировал рядом с Фрунзе. Потом пошли страницы с афганским периодом: падишах, его офицеры, дипломаты других стран, Герат и Кабул. Генерал Энвер-паша со своим штабом, Бухарский эмир, какие-то седобородые старейшины в национальной одежде и бравые племенные вожди с саблями и маузерами, опоясанные патронташами не хуже революционных матросов…

В очередной раз выразив восхищение "исторической карьерой" дипломата, Юсуф спросил, не собирается ли, уважаемый хозяин, написать мемуары? Будет очень обидно, если человек — участник таких замечательных событий, сам творивший историю двух стран, не оставит потомкам воспоминаний.

— Не знаю, — помрачнел Пурятинский. — Я думал об этом, но пока еще не решил. Для написания воспоминаний необходимо свободное время, уединение и покой, а я собой еще не располагаю… — бывший дипломат осекся, кинул быстрый взгляд на безмятежно наслаждавшегося сигарой Армана. — А где же ваш друг? — Владислав Игоревич обратил внимание на то, что пилота нет в кабинете. — Думаю, и нам пора вернуться к столу. Мариночка, наверное, заждалась, а ведь это ее праздник, — он отобрал у Юсуфа альбом, спрятал в стол и шагнул к двери. — Хватит на сегодня прошлого. Идемте, господа.

Марина и служанка накрыли стол под сладкое. В центре оказалось серебряное блюдо с огромным "наполеоном". Как и обещалось, Владислав Игоревич откупорил бутылку французского коньяка. В отличие от гурмана Абдмохаммеда военлет проглотил свою рюмку изысканного напитка, словно это была простая водка. Он вообще уделил алкоголю немало внимания и сильно осоловел.

Юсуф ел приторно-сладкий торт, нахваливал кулинарные способности девушки и с тревогой следил за опьяневшим пилотом. Пора было завершать вечер и забирать Филимонова, но у Марины на этот счет имелись свои планы: не разбираясь в степенях мужского опьянения, она потащила гостя танцевать. Пилот мужественно продержался на ногах два регтайма (42), а затем вернулся за стол к бутылке с коньяком, не обращая внимания на огорчение именинницы.