Чтение онлайн

«Присмотрись к русскому, — велел господин, когда его одевали к выходу. — Он мой враг. Ты должен его знать».

Враг у господина оказался такой, как и следует — похожий на ночную птицу. Он почти терялся в яркой толпе — безобидный ворох мягких перьев. Даже взгляд не выдавал, выдавала походка. Слишком легкий шаг. В нужный момент только тень пролетит, и добыча не успеет пискнуть, потому что позвоночник хрустнет раньше.

А вот этот — в очках — походил на волка. Нелетучий зверь, нелегкий. Что волчьего может быть в очках?

Глаза за стеклами. Совершенно желтые глаза.

Он сбился с шага, потому что господин рядом остановился.

Остановился и ударил. Все померкло — зал с уходящими в бесконечность стенами — вместо потолка там, высоко, плещется тьма, круглые свечи, огненными гроздьями качающиеся на золотых деревьях, варварские туалеты высоких господ и дам… Синтаро почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Когда господин бил широкой волной, падали целые отряды…

Но этот — не упал.

Синтаро не знал, как удержался на ногах он сам. Он плыл в темноте, он не помнил — и все это время господин был… нет, конечно не беззащитен, но все же… Синтаро сжал руку на рукояти меча — единственной надежной вещи в распавшемся мире — и тут все кончилось.

Плечо сжимала, помогая держать равновесие, большая и твердая рука. Пальцы — длинные, из-за длины кажутся тоньше, чем есть. Но сила — тут без обмана.

— Ясумэ, — чувствуется, что язык этот желтоглазый изучал в додзё.

Синтаро медленно высвободился.

Человек уже смотрел не на него. На его господина. Смотрел так… как смотрит крестьянин на валун посреди поля.

А господин Волков, хозяин желтоглазого (Синтаро учил его фамилию, да все никак не мог выговорить, уж больно варварская), уже стоял с Левым Министром глаза в глаза.

Давным-давно, когда Оросия воевала с Ниппон, они встретились. Господин тогда служил в войсках (ибо в жалкое время Мэйдзи не было другого способа найти себе достойное место в обществе: не становиться же торговцем). В войсках служил и Волков. Осада Порт-Артура была долгой, они застали там не одно полнолуние — и каждый ходил на другую сторону охотиться. Рано или поздно они должны были встретиться — и встретились. Господину тогда пришлось отступить — слишком хороши русские оружейники были в то время. Прекрасный старинный меч работы самого Муросамэ разлетелся вдребезги от столкновения с златоустовским клинком. А ведь господин настроен был мирно, готов был пропустить русского — эти смертные все равно обречены, так зачем рисковать своей бессмертной жизнью, драгоценным опытом веков, ради того, чтобы спасти шею простолюдина? Нехорошо повел себя русский, непонятно.

Наверное, так они и смотрели друг на друга в ту ночь.

Но в этот раз боя не будет. Слишком много вокруг тех, кто порадуется ему. Сейчас не произойдет ничего. Но когда-нибудь, когда-нибудь они встретятся в небе — длинный узкий водяной дракон с ослепительной чешуей и серая ночная птица.

— Фудзивара-доно, — сказал Волков. — Вы зацепили собственного телохранителя.

Господин повернулся и посмотрел на него. Хотелось провалиться сквозь землю. Господин слегка наклонил голову и Синтаро почувствовал как его обволакивает, поддерживает волна одобрения. Господин не сердился. Господин вовсе не сердился. Тем не менее, это была страшная неловкость — поднять волну в этом зале, да еще на чужого телохранителя — это было почти то же самое, что громко пустить ветры на императорском приеме. Синтаро чувствовал себя скверно еще и потому что был свидетелем того, как господин потерял лицо. То есть, не потерял — ни при каких обстоятельствах господин не мог потерять лицо — но был к тому опасно близок.

Двое разошлись. Желтоглазый телохранитель церемонно, хотя и по-варварски, поклонился Лунному господину, признавая и принимая открыто проявленную вражду.

Волков еще какое-то время мог вызвать господина, и втайне Синтаро надеялся, что это случится. И тогда господин разделается наконец с красным варваром. Но поединок остался только поединком взглядов — а после время было упущено. Ритуал не терпел проволочек и неувязок.

Тихое пение флейты возвестило о его начале.

Синтаро изучал записи прошлых торжеств и нашел их по-своему интересными. Сейчас он понял, что записи были бесполезны. Они не могли передать жадного, нехорошего внимания, заполняющего зал. Флейта на невидимой нити тянула его вверх, выше, к невидимому потолку — складчатый тяжелый занавес, не распахивающийся, а смыкающийся, обволакивающий, заменяющий собой все. Кроме верности.

Свет погас. Господам он был не нужен, а телохранители обойдутся. Здесь, над Чашей, никто никому не угрожает. Здесь одного и того же золотого края коснутся губы смертельных врагов.

Ни слова не было сказано. Господам были не нужны слова. Флейта тянулась все выше и выше, все резче делались ее вздохи, полные какого-то жуткого сладострастия. Синтаро вдруг снова стало плохо. Грудь сдавило, лицо обволок холод, в глазах потемнело бы, если бы и так не было темно. Слабость и ужас, объявшие его, были таковы, что он согласился бы опереться на любую руку — хоть бы и желтоглазого русского. Но его не было, он растворился в темноте. Все растворилось в темноте, и Синтаро как можно тише опустился на колени. Надеялся, что будет легче. Не полегчало. Утешала — немного — только мысль, что господину сейчас не угрожает опасность. Не угрожает. Не угрожает. Он знал, что будет дальше. Видел, не боялся. Жизнь мимолетна. Они живут дольше, чем люди, но смертны все, и даже Лунный господин рискует своей бесценной жизнью для того, что считает важным. Так чего же стоит мотыльковая человеческая?

Шорох ткани. Чей-то тихий стон… Кого-то вносят, ввозят на почти бесшумной тележке…

Звук тяжелой жидкости, капающей в гулкую, как колокол, чашу. Звук тяжелой жидкости, льющейся в жидкость. Чье-то прерывистое дыхание… Мое? Жертвы? Кто жертва?

Церемонию по праву старшинства ведет господин…

Голова Синтаро отяжелела; как можно тише он опустил ее на пол, на сложенные впереди руки. Да, так хорошо. Последний знак почтения к господину.

В зале зажгли свет, но Синтаро этого уже не увидел.

Когда свет вновь загорелся, в зале было два трупа: на каталке лежала Дана ван Лемм, актриса, добровольная жертва, избранная британской королевой, а на полу — и человек не сразу бы понял, что мальчик мертв — телохранитель Уэмуры.

Габриэлян механически держал зал — не было здесь опасности, но он обязан исходить из того, что она есть… и думал, что оба варианта ему не нравятся одинаково. К пареньку не подходил никто. И волной его не бил никто. Во всяком случае, из зала. А вот с помоста могли — и Габриэлян бы не почувствовал. То есть, либо Уэмура выпил пажа на расстоянии, и это беда, потому что это резко ограничивает набор средств, который можно с успехом применить против левого министра… Либо на помосте происходило что-то такое, чего сильный принимающий эмпат не перенес. Умер.

Либо… Либо волна, которой его угостил Уэмура — замедленного действия. Мальчик явно не умел защищаться, концентрируясь. Или не стал — от господина.

Сердчишко зачастило — ипохондрия, вызванная паранойей, или…?

Волков и Уэмура спустились с возвышения одновременно. Друг на друга не смотрели — но даже людям было ясно, что тем, вторым зрением они сосредоточены каждый на другом. Уэмура вызвал охрану секции и показал на тело юноши — комок палевого и песочного шелка. Волков, проходя мимо референта, бросил:

— Идемте. Здесь больше делать нечего.

Своего отношения к ритуалу он даже не пытался скрывать. Это тоже работало на него, а не против него. Старый аристократ, военная косточка, прямолинеен как его шпага, что на уме, то и на физиономии. Может, при случае, действовать быстро, решительно и с блеском, но подковерных интриг от него ждать не приходится. Да. Ждать — не приходится, это правда.

Когда двери русской секции сомкнулись за ними, Волков поинтересовался:

— Как себя чувствуете, Вадим Арович?