Чтение онлайн

Нашел, прорвался, уловил перемену в ритме дыхания, оторвался от жестких непокорных губ и, откинув голову, чтобы взглянуть в ее глаза, хищно улыбнулся. Запустил пальцы под ажурный эластик. Ну, это я точно порву — не сделать бы только ей больно…

Юбка была замечательная. Она шуршала, текла, явно нарушала законы тяготения — или это между нами уже поле образовалось — шутка внезапно не показалась, да нет, смешной она была, она не показалась шуткой. Быть может, радугой-дугой, а может вольтовой дугою… тебя за все простил бы Бог, когда б собрать тебя он смог.

Очень хотелось поцеловать в шею ниже уха, очень соблазнительна там была кожа, с белеющим тоненьким шрамиком, с черными волосками, влажными от пота… Но туда целовать было нельзя — это было даже не ниже пояса, а совсем вне игры, за это можно было и локтем в глаз получить, и настоящую истерику — по очень уважительной причине.

И он просто пронзил ее, сминая шелк и хлопок, пробил без жалости черно-красную бабочку и, откинувшись чуть назад, смотрел, как она умирает.

Она обвисла почти сразу же, прекратила сопротивление, черная голова поникла на его плечо — а впрочем, это тоже была форма сопротивления, тоже вызов, и он вызов принял. Развернулся спиной к стене, держа Майю на себе, и осторожно сполз вниз, на ковер.

Все произошло быстро, потому что пружину Майя умело закручивала с самого начала, и закрутила почти до предела. Он выплеснулся — и тоже замер, опустошенный и счастливый. А потом они просто долго сидели так, один на другом, один в другом, и она приникла к его груди, а он перебирал ее волосы.

А потом они лежали рядом в искусственном сумраке. Где-то там, далеко, мир по песчинке осыпался в нижнюю капсулу часов, но ним это не относилось. Двустворчатая раковина могла не пускать к себе вселенную, сколько ей было угодно. Пока ей было угодно. А потом створки все-таки разошлись.

— Спасибо за скандал, — сказал человек без очков. — Это было очень вовремя. И извини, пожалуйста.

— Не за что, — зашуршала фольга, глуховато щелкнула, ломаясь, шоколадная плитка. Здесь всегда держали шоколад под подушками — для клиентов.

— И не за что, — задумчиво продолжила она. — Я знаю. Раньше я твои дела отслеживала как астроном небесные тела — по возмущениям. А теперь достаточно в ленту утром глянуть — и уже ясно, где ты был.

— Я бы предпочел, чтобы все осталось как прежде, — в губы ткнулась уголком обломанная плиточка, он принял ее, загнал за щеку.

— Но оно, конечно, не будет.

— Нет.

— И чего мне ждать?

Он закрыл глаза. Еще месяца два — и Майю придется убирать отсюда. Станет слишком горячо и кто-нибудь может захотеть, нет, не шантажировать его — вряд ли кто-то из его оппонентов всерьез верил, что это возможно — а послать сообщение повышенной убедительности. А лошадей и любимых собак у него нет. Так что…

А с другой стороны, нет худа без добра — даже при первых прикидках просматривается несколько очень интересных вариантов.

— Ты ко мне привык, — сказала Майя, зажигая круглую, как апельсин, свечку. — Тебе будет меня не хватать.

Свечка и пахла апельсином…

— Да. Мне будет тебя не хватать. Очень. Но зато, — весело сказал Габриэлян, — я нашел людей, которым понравятся твои песенки. И кое-какие твои идеи.

Майя булькнула, подавилась шоколадом и следующие две минуты ушли на кашель и звонкие шлепки по спине.

— Где? Где она, садист? Куда ты запихнул глушилку — ведь некуда же совершенно… — Майя опять чуть не захлебнулась хохотом.

Объект сидел и смотрел на нее, положив подбородок на руки.

— Я ее к твоей юбке прицепил, когда чулок снимал. У тебя там полковую артиллерию спрятать можно.

Майя легла на бок, подперев щеку кулачком. Блузка упала с плеч, открыв грудь, и Габриэлян не удержался, дополнил картину, забросив подол юбки на самую талию. Он ничего пока не хотел, просто наслаждался пейзажем.

Она тоже откровенно любовалась — и ему это нравилось, совершенно непонятно почему. К своему телу он всегда относился без особого пиетета — это был просто инструмент, необходимый для достижения ряда целей — в том числе (хотя и где-то в конце списка) таких вот приятных. Он держал инструмент в рабочем состоянии — как компьютер, планшетку, комм, оружие. Ближе всего в этом смысле ему было отношение «брат осёл» — с поправкой: «брат боевой конь». Людей, которые губят братьев коней, загоняя их насмерть или заставляя жиреть в стойлах, он не понимал — равно как и людей, чрезмерно озабоченных внешним видом своих скакунов, их спортивной формой и диетой, сокрушающихся по поводу «не той» масти или породы.

Взгляд Майи был взглядом знатока и ценителя боевых коней — порой слишком внимательным.

— Эт-то еще что такое? — она протянула руку вперед и цапнула его за запястье, где розовел уже вполне заживший, но еще отчетливый укус господина Корчинского. Более тщательный осмотр — Майя обнаружила след от наручников. Она все мои шрамы знает наперечет?

— Ты… — за иронией явно скрывалось беспокойство, — завел себе агрессивную подружку? Из тех, что носят черную кожу с заклепками? Или..?

— Это часть той же истории, о которой ты спрашивала сегодня, — он добрался до шоколадки сам и отломил кусочек.

Майя открыла встроенный в стену барчик, разлила по стаканам тоник, бросила в каждый стакан по четыре кубика льда и снова легла на бок — слушать.

— Минувшим летом некие люди, которых я имел неосторожность чем-то раздразнить, попробовали разыграть меня в мою же игру. Представить либо смертельно некомпетентным, либо злонамеренным. Они совершили ряд ошибок, благодаря чему мы поменялись ролями, но что меня больше всего раздражает в данной ситуации — они избрали своим инструментом одного из моих преподавателей и этого мальчика, Олега — его родственника. Как расходный материал.

— А ты бы на месте тех людей остановился и не использовал мальчика? — криво усмехнулась Майя.

— Видишь ли, мне был уготован не просто крах — а картинное падение с шумом и треском. И я должен был прихватить с собой не только Олега и его семью — а еще и восемнадцать тысяч человек, которые пошли бы под топор по закону о терроризме. Чума их разрази, меньше народу погибло бы, если бы они просто взорвали мой дом… Вот этих вещей я не понимаю и никак не могу понять. Может, ты объяснишь?

Майя покусала соломинку.

— А что тебе неясно, Габриэлян? Как ты вообще себе представляешь работу извилин чиновника, который ежедневно отвечает на вопрос — кого сожрать, а кого пока на развод оставить? С какой стати его должна остановить цифра «восемнадцать тысяч»? Для него это статистика. А взрыв дома — уголовщина. Ты, милый мой убийца, не умеешь лицемерить сам с собой — для тебя что пнем по сове, что сову об пень. А у этих двоемыслие — профессиональный навык.

— Они рубят сук, на котором сидят. Случиться могло все, что угодно, вплоть до войны. Этих кукловодов, кстати, даже в лучшем случае снесло бы вторыми — после меня. За то, что допустили. И если бы это был частный случай…