Чтение онлайн

Сейчас было даже странно — как это он с самого начала ничего не понял? Не разобрался сразу, когда пришло это ослепительное предложение от «Пальмиры»? Но тогда он не понял и подписал контракт. А потом согласился поужинать с господином Кошелевым. Как же. Я же вырос на ваших книгах. «Прощаться не больно», «Дождь из сосновых иголок», и особенно — «Сага о серебряном шарике»…

А потом сообразил — стоп, господин Кошелев у нас в каком-каком году все это писал? «Сага» была циклом романов о жизни подростков нескольких поколений — сразу перед Полночью, во время, потом Реконструкция… А что «Дождь» и все остальное было написано еще в позапрошлом веке — это ему и в голову не пришло. Реалии вымышленного мира принадлежали сразу нескольким эпохам, и кое-что оказалось просто гениальной догадкой, предсказанием…

А даты жизни автора на обложках не указывали уже давно. И предисловия добавляли только тогда, когда нужно было что-нибудь объяснить. Вот к его собственным книгам никто не писал предисловий.

Он бросил сумку на диван и достал оттуда книгу без предисловия. Свою книгу. Настоящая бумага — хорошая, плотная, льняная. Обложка — ткань, тиснение… Видеоприложение — «нарисуй героя сам…» Мандарин лично консультировал иллюстраторов — хотелось, чтобы все герои получились как надо. Баловство, конечно. Набор виртуальных куколок и декораций для фэн-девиц. Но ему, дураку, было лестно думать о фэн-девицах. Сейчас от них приходят письма, даже неглупые — а он не может отвечать. Не может подойти ни к одному человеку на расстояние выстрела.

…Такие книги, как его собственная, тысячами бродили по сети. Героическая фэнтези — замшелый жанр, вроде рыцарского романа во времена Дон Кихота. Редко-редко какая-нибудь книга совершает прорыв и материализуется в печатном виде. Обретает плоть. Мандарин любил бумажные книги — их вес, шелест, запах… Кошелев после ужина показывал свою коллекцию, уцелевшую в Полночь. Орор шел с юга на север и до Архангельска, где жил тогда Ярослав Петрович, не дошел. И катаклизмы не сотрясали Северный Ледовитый океан. И даже энергетического кризиса не было — сильные ветра исправно обеспечивали город электроэнергией. Так что книги не пришлось пускать на растопку.

Большая их часть представляла сейчас ценность только как типографский раритет. Кошелевская библиотека насчитывала несколько тысяч наименований — и это было, по словам Кошелева, лучшее из лучшего и худшее из худшего — а каждый год, кроме того, печатали тонны посредственной серятины, вполне читабельной для начала — и вымывающейся из мозгов сразу после прочтения.

Кое-что из этого Мандарин читал в Сети. Многое было похоже на то, что сочиняли фанаты герофэна сегодня. Или фанаты писали похоже…

— Почему я? — спросил Мандарин.

Вместо ответа Кошелев протянул руку — эта полка была занята «лучшими из лучших» — и в его ладонь лег маленький потрепанный томик Говарда.

— Интонация. В нашем с вами деле бывает так, — Кошелев качал книгу на ладони, — когда, казалось бы, чистый беспримесный картон — мускулистые герои, чешуйчатые чудовища, прекрасные принцессы, бессмысленно злые волшебники — а все живое. И точно знаешь, что где-то оно есть. Проблема только в том, — Кошелев нахмурился и поставил книгу на полку, — что в нашем сумеречном мире авторы быстро выгорают и превращаются в такое вот…

Кошелев неуловимо очутился у противоположной полки и в руки ему шлепнулся бумажный «кирпич», на обложке которого бородатый чародей метал файерболы. «Восстание Колдуна», — прочел Мандарин. Эту книгу он тоже читал — старые фэны говорили, что это шедевр русской героической фэнтези. Но сюжет был — как сырое тесто.

— Вот где картон первосортный, — чуть ли не с нежностью сказал Кошелев. — Читаешь — словно мочало жуешь. И ведь могло быть, могло получиться — но вот не хватает чего-то, какого-то доворота, который заставляет трехногую кошку слезть со стены. И ломишься ты через это мочало, и думаешь «Не верю. Скучно».

Он резко повернулся.

— А в ваш бред я поверил. И дыры видел, и клише, а все равно верил. И потому рекомендовал вас редакционному совету.

— Спасибо, — растерялся Мандарин.

— Вторичная вера, — томик «Восстания Колдуна» тоже отправился на полку, — напрямую рождается из первичной. Прелесть Говарда в том и состоит, что он верил в своего героя. В то, что были времена, когда отвага и сила могли больше, чем колдовство и хитрость. А для того парня, — Кошелев небрежно махнул в сторону нанологии о Колдуне, — «вера» — ругательное слово. Конечно, он верит в то, что круто быть самым крутым. И в течение девяти книг выясняет, что же это такое — быть самым крутым. Просто жить его герой не может, подвигов совершать не умеет… Подвиг — это ведь преодоление, прыжок выше собственной головы…

Мандарин посмотрел на венецианские жалюзи на окне и вдруг подумал, что для Кошелева проблемы фэнтезийных персонажей должны быть сугубым бытом, пресным и приевшимся.

— А вот вы — верите, — сказал Кошелев. — Верите, что отвага и доброта способны на чудо. Пройдет несколько лет — и эта чепуха выветрится из вашей головы. И вы начнете гнать такую же серятину. Говард вовремя умер, вот в чем было его счастье.

Тут-то до Мандарина и дошло наконец. До идиота. Книжка ему понравилась. Поверил он.

Кошелев смотрел внимательно, с легким интересом. Видимо, аурой любовался — или чем там, что видят высокие господа…

— Вы… — слова еле давались. — Вы захотели меня… потребить?

— В жизни все получается несколько иначе, чем в книге, верно? — Кошелев улыбнулся. В первый раз — полной мерой, всем лицом. Потом засмеялся, глядя на растерянную физиономию Мандарина.

— Я никогда не писал, что смелые люди не боятся, — Мандарин попробовал говорить твердо, но язык подводил — был как вата.

— Но вы не знаете, как они боятся. Вы до этого момента понятия не имели, какой страх испытывает человек перед лицом смерти. Признайтесь — вы и сейчас еще надеетесь, что все это окажется шуткой.

— Надеюсь… я не знал, что вы — господин… и не знал, что вам нравится именно это.

— Я, — мягко сказал Кошелев, — понимаете ли, романтик. Многим ли писателям в жизни доводилось попробовать того, о чем они пишут? Вот вам совершенно реальная возможность пожертвовать собой ради хорошего человека. Добровольно. Обещаю, как только вы скажете «нет» — я забуду о вас. Во всех смыслах этого слова — неискренняя писанина меня не волнует, а после этого вы уже не сможете быть искренним. Мы восстановим статус кво — и все. Вы уходите — а я потребляю другого человека. Но какое вам до него дело, верно?

Это все-таки игра, — подумал Мандарин, — это все-таки игра, это он меня дразнит. Я так и думал. Он не может быть таким.

Мандарин почувствовал, как все съеденное им за ужином превращается в кирпич.

— Сей… час? — рука сама потянулась к горлу, пальцы сомкнулись на застежке. Если так — то лучше сразу.

— Нет. Недельки две подумайте. Потом звоните, — в пальцах Кошелева появилась карточка.

— У меня есть ваш комм, — автоматически сказал Мандарин.

— Это домашний.