Чтение онлайн

Насколько понимал Цезарь, Адам был фикцией — под его именем работал целый комитет, и кличка Адам, которую носил среднего роста и средних лет мужчина, означала лишь его чрезвычайные полномочия.

Внешность у него была совершенно заурядная — если бы Цезаря схватили завтра и принялись допрашивать, словесный портрет больше навредил бы СБшникам. Ну, где-то метр восемьдесят. Ну, где-то за тридцать. Блондин — мышиного какого-то оттенка. Лицо… да никакое. Два глаза, нос и губы, и все это трудно охарактеризовать, потому что ничего характерного нет. Цвет глаз Цезарь не разглядел. А потом Адам и вовсе надел на голову ветрозащитную маску — и все, запомните меня таким.

Второй был позаметнее — длинный, тощий и, судя по веснушкам на руках, рыжий. Лицо тоже закрыто ветрозащитной маской — глаза и губы, и все.

Третий маски не носил, но разукрасил лицо гримом, которым пользуются десантники — причем грамотно так разукрасил, высветлив те места, которые обычно бывают в тени и зачернив лоб, нос, подбородок. Этот третий всех удивил. Когда закончилось обсуждение операции и распределение обязанностей, когда все получили «ракушки» связи и оружие — или то, что заменяло ребятам оружие — третий из центра поднялся и сказал:

— До начала операции у нас есть двадцать минут. Я — православный священник и я сейчас отслужу Евхаристическую Литургию. Если среди вас есть крещеные, которые хотели бы принять Причастие — они должны исповедоваться, и очень быстро. Крещение в Церкви Воскрешения не в счет.

— А зачем это? — спросил кто-то.

— Объяснять нет времени. Я начинаю служить, вы сохраняйте тишину.

Он убрался в фургон и через какое-то время вышел оттуда, набросив на плечи какую-то вышитую накидку. С ним вышел паренек — тоже в маске, с подносом в руках. На подносе лежал пресный лавашик на позолоченном блюдечке и стояла чаша с какой-то жидкостью.

В службе участвовали только четверо из центра, остальные ребята просто смотрели — но впечатление она произвела сильное. Не было песен, не было никаких красивостей в духе воскрешенцев — священник и паства просто обменивались репликами, которые, как видно, затвердили наизусть. Ничего, казалось бы — рутина, Цезарь нашел ее даже полезной для успокоения нервов перед боем и смотрел с любопытством, не более того — и тут вдруг священник прочитал слова, которые пришлись как резинкой по лбу:

— Вот Моя заповедь: любите друг друга, как Я возлюбил вас. Нет больше той любви, чем если кто положит жизнь свою за друзей своих. Вы — друзья Мои, если исполняете то, что Я заповедаю вам. Я уже не называю вас рабами, потому что раб не знает, что делает его господин — но я назвал вас друзьями, потому что сказал вам все, что слышал от Отца Моего. Не вы Меня избрали — Я вас избрал и поставил, чтобы вы шли и приносили плод, и чтобы плод ваш пребывал, и чего ни попросите у Отца во имя Мое — Он даст вам.

Священник поднял книгу над головой и объявил:

— Слово Господне.

А потом была проповедь, от которой у Цезаря возникло чувство, что его взяли за шкварник и хорошенько встряхнули.

— Выходим через… — священник посмотрел на часы, — одиннадцать минут. Вся операция на живую нитку. Рассчитывать ни на что нельзя, можно только надеяться. Идем не мстить — идем спасать наших друзей, которых любим. За Ним. Ребята, мы не можем проиграть — потому что Он не проиграл. Потому что мы любим, и мы решились на самое большое дело, на которое можно решиться от любви. Но нам, может быть, придется там убивать. А может быть, придется умереть. И если мы победим — это не потому что мы особенно круты, а потому что нас выбрал Бог. Мы ничем не лучше тех парней, с которыми нам придется столкнуться. Нас выбрали не потому, что мы лучше. А потому что мы должны сделать эту работу. Мы не судьи, мы не санитары леса, чтобы отделять хороших от паршивых и отстреливать паршивых. Мы просто вынимаем своих. Поэтому — без ненависти. Без злобы. Без надрыва. И без страха. Мы следуем за Христом, даже те, кто в Него не верит, и поэтому Он нас не оставит. Аминь.

После такой проповеди на колени перед поднятым кверху хлебцем опустились все.

И только потом, в минивэне Цезарь сообразил, что его так загипнотизировало и перемкнуло — конечно же, это все слишком походило на читанное и виденное о рыцарских орденах и крестовых походах. И кто-то, кажется, даже шепнул — «тамплиеры». И Адам из невзрачного мужичка мигом превратился в фигуру таинственную и грозную.

А священник, между прочим, тоже натянул маску на лицо и присоединился ко второй группе.

«Откуда у них монахи?» — вертелось в голове у Цезаря. — «Да еще такие боевые ребята…» Нет. Не вязалось с мрачным Святым Орденом. И с приторной проповедью воскрешенцев не вязалось. И от ощущения, что теперь-то все пойдет правильно и все будет хорошо, отделаться было невозможно.

Да и зачем?

Через двадцать минут после возвращения в управление у Габриэляна щелкнула ракушка и профессионально шелестящий голос попросил его подняться в комнату отдыха, 12 уровень, юг.

Я неправильно выбрал профессию, подумал Габриэлян. Мне нужно было завести себе шарманщика и бубенчик и таскать из деревянной миски предсказания. Счастье без обмана. Миша, наверное, уже в системе.

Как это там в русской народной песне — «взял он ножик, взял он вострый и зарезал сам себя.» С припевом «веселый разговор!» Впрочем, веселый разговор будет сейчас, а вот смогу ли я продать ему ножик, это еще вопрос.

Комната отдыха была пуста, а у зеркального — во всю стену — окна стоял Ильинский.

Все старшие были красивы. Причем не типовой, отлаженной красотой, а каждый своей, уникальной, личной. Персональное совершенство. Ими просто можно было любоваться. Всеми. Ну, почти. Ильинский Габриэляна раздражал. Не потому что был сепаратистом и не потому что был мишенью. Просто в его речи и движениях мерещился Габриэляну какой-то дребезг. Легкий, почти за пределами слышимости.

— Я пригласил вас, Вадим Арович, чтобы… Хм, — Ильинский принужденно хохотнул, явно показывая, что пока не утратил чувства юмора и помнит школьную программу. — Одним словом, жалуются на вас мои сотрудники.

Габриэлян подумал, что именно эту формулу он лично предполагаемому ревизору цитировать бы не стал. Особенно, если вспомнить окончание пьесы. Ведь вполне возможно, что первый визитер запущен в качестве приманки, а там дальше, с удочкой сидит второй. Или третий. И вряд ли Ильинский поплыл до такой степени, чтобы этой возможности не учитывать.

— Простите, господин генерал, а в чем именно выражаются их жалобы?

— Да обнаглели ваши люди вконец. Кто-то рылся в файлах следственной группы. Винницкий?

Тут Габриэлян удивился всерьез и даже маскировать удивление не стал. Данные по следствию — по всем текущим делам — он получил от контакта в горсовете, причем уже в печатном виде. Более того, Ильинскому уж никак не было положено знать, что он интересуется конкретным расследованием.

— Мы у вас вообще ничего не брали. Позвольте, вы засекли проникновение извне? Куда? Когда? — однако, неужели Луна? Или — тычок наугад, чтобы посмотреть, в какую сторону противник дернется?

— Извне, изнутри… какая разница. Не доверять электронным системам, не доверять людям, я никому не могу доверять с той минуты, как вы здесь. Что вам здесь нужно, Вадим Арович? Почему ваш жиденыш пасется в горсовете?