Чтение онлайн

Город зиял провалами — пустые окна, разваленная мостовая, щербатые ряды домов. Недостаточно. Для еще не захваченного — недостаточно. Вот Колберг, тот, разнесли всерьез — почти как Харьков. Поляки разнесли. Хотя они жалеют, наверное, им же этот Колобжег и отстраивать теперь. Ничего, отстроят. Да и мы поможем, хотя нам и самим сколько… Или фрицев заставим — они войну начали, им и разгребать. Не даром же пленным наши и без того нежирные щи хлебать.

Самое опасное время, объясняли ей. Когда кажется, что до цели совсем чуть-чуть. Многие теряют осторожность. Это правильно, это так и есть, они когда-то чуть не сорвались сами, линия фронта проходила совсем рядом и был приказ готовить восстание навстречу Красной Армии… Тогда их выручило везение, но всякое везение кончается.

Где-то со скрипом распахнулась дверь, порыв ветра донес откуда-то граммофонную музыку и смех, медное звякание вылетающей в щель мелочи, дребезжание игрового аппарата. Алекто недовольно встряхнула головой — вот такие вещи и портят картину, выбивают из роли. И ничего не поделаешь — даже в этом секторе игрового пространства, даже рактивщики-ролевики, а не «стреляльшики» слабо представляют себе то время и тех людей. Да и зачем? Полночь представляют себе хорошо — по крайней мере, думают что представляют — так кто в нее играет, в Полночь? Кому хочется в свободное от работы время нырять в это отчаяние? Стреляльщикам подавай возможность побегать, полетать, танк поводить, из засады врага пострелять, мосты повзрывать. Ролевикам — покомандовать, военную карьерку поделать, поинтриговать, в шпионские игры побаловаться. Вот и город — специальная декорация для шпионских игр. А без бара с музыкой — какая же декорация?

Были, были бары с музыкой и в настоящем Гамбурге, и в настоящем Берлине. И цирк Буша давал представления по расписанию. И женщины бегали к шляпных дел мастерицам в промежутках между бомбежками. И играли оркестрики в кафе, и театры собирали полные залы… Но чтобы это правильно сделать и чтобы правильно отыграть, нужно кожей ощущать, что кругом война. А как это сделаешь в аттракционе, где война и есть главное блюдо?

Впереди на улице — маленькая очередь. Проверка документов. Игровая — или автоматическая? Если автоматическая, то опасаться нечего, все картонки в порядке и всегда были в порядке. Если игровая, то все зависит от того, какая игра — идет сюжет или в патрульного просто вселился скучающий новичок. Второе много опасней. Оно и в жизни много опасней. Молодая женщина улыбается, поправляет прическу.

Она в группе риска — не немка и даже не фолькдойче. Но документы — в порядке и обаяние тоже. Куда больше рискует тощий потрепанный тип впереди нее. Он явно призывного возраста.

Тип оглядывается. Улыбается в ответ на рефлекторное кокетство. Cухой, светловолосый, весь в веснушках — а в морщины словно пыль набилась. И одежда такая же — опрятная, приличная, слегка, совсем слегка потрепанная.

Рабочий, с подавленной злостью думает Любка. Брат по классу. Теперь-то многие у них вспомнили, что они нам братья… Программа нестандартная, думает Алекто, модификат, как у меня. Само по себе это ни о чем не говорит.

— Ваши документы!

Человек впереди нее спокойно объяснялся с патрульным. Да, господин полийцейский. Естественно. Австриец. Рабочий-металлист. Сердечник. Холост. По рабочей мобилизации был направлен в Дрезден, в железнодорожные мастерские. Да, доехал, да успел. Да, сами понимаете. Повезло — завалить завалило, а огонь не дошел. Это? — Любка сбоку видит его руки — в черных, желтых и белых пятнах, как и бывает у людей, которые всю жизнь работают с металлом — Это окопы. Да, просто после некоторое время не мог… находиться в помещениях. Казалось, что стены рушатся. Ну и… Нет, прошло, хотя танкистом уже не быть. А — хотел конечно. Несколько раз писал. Не нужен. Может быть, если самый край… Да, в Мюнхен.

В Мюнхен, на юг. Полицейский смотрит на рабочего с легкой завистью.

Дрезден, думает Любка. Пожалела бы, если бы не Харьков. И Ворошиловград. И…

Рабочий-металлист, думает Алекто. И руки. Я это где-то видела, именно это сочетание — уличный патруль, металлист, руки — видела или читала. Енот, а ну-ка сними его данные и прокатай внешность… Нет, даже приблизительно сказать не могу, просто прокатай, вдруг что-нибудь выпадет.

Ее выносит к полицейским. Улыбка наизготовку, документы тоже. Переводчица при спасательных бригадах. Да нет, возраст правильный. А что, я выгляжу моложе?

Все-таки, видимо, роботы. Игровая непись. Проскочила.

До кафе еще два квартала, а стемнеет уже скоро. Но она не опаздывает, она вышла с запасом. Во всех смыслах.

«Темною ночью при свете фонаря»… девушка с кудряшками не поет, так, чуть насвистывает. И мелодия неправильная. И Любке неоткуда ее знать, Любка может знать — и наверняка знает — настоящую «Лили Марлен». А этот мотивчик придумала тогда еще никакая не Алекто, прочитав стихи. Потом нашелся и немецкий текст, и мелодия, но ячейка памяти уже оказалась занята.

— Впервые в жизни, — сказал человек впереди нее, — слышу «Лили Марлен» с таким сильным привкусом Johnny I hardly knew ya.

Она улыбнулась навстречу. Да, что было, то было, хотя «Джонни» она тоже услышала много позже. Точнее, опознала — на ее версию «Лили Марлен» бросила тень задорная тема из исторического фильма, но что это и есть Johnny I hardly knew ya — она прочла годы спустя.

— Как вы догадались, что это «Лили Марлен»?

— Размер.

Она с любопытством посмотрела на рабочего-металлиста.

Тот пояснил.

— Ваша мелодия написана не под немецкую ударную систему. Это всегда хорошо слышно.

— У меня, — Любка перешла на русский, — есть еще своя версия «Мы с Бобби МакГи».

— А вот это уже анахронизм. Хотя, «ночью у казармы при свете фонаря — тоже».

— А «Сентиментальное путешествие» — нет? — потому что память не подвела, рабочий-металлист, руки и стихотворные размеры сошлись в одну точку — автор этой книги, основатель научной школы, хороший писатель и немногим худший террорист, некогда скрывался по паспорту рабочего и его несколько раз задерживали — и отпускали — патрули аткарской чека…

— А «Сентиментальное путешествие» вышло в 1923. Как раз здесь, в Берлине.

В Берлине. А ведь это почти наверняка шутка для внутреннего пользования — про рабочего. Он специально склеил себе именно такие документы, чтобы иметь возможность ответить так при проверке. Если они только не взломали весь этот сектор игры — что все-таки маловероятно… Нет, не могли — они засветили бы нашу встречу на полмира… Не могли. Значит, он не рассчитывал на то, что я буду стоять за его спиной, что я услышу этот разговор с полицейским, значит это для себя, личное, свое. Это золото. Чистое золото.

— Кажется, мы оба с вами намерены провести ночь в одном и том же баре. «Пузатая чашка», или как его?

— Кружка.

Звуковая связь с компом шла через ракушку в правом ухе. Через ракушку в левом заговорил Антон:

— Есть! Нашел. Гарри Меллвилл Арбэттнот Дэй, он же «Крылышки». И в самом деле, страдал клаустрофобией. И при этом рыл подкопы. Англичанин, родом с Саравака, пилот бомбардировщика, комэск, сбит в октябре 39…

— Хватит.

Это, значит, у нас Любовь Шевцова дошла живой до Берлина, а у них автор Большого Побега ушел с концами из Заксенхаузена. Значит они выбрали «контактера», который этому режиму, этому городу тоже чужой. Не просто чужой — смертный враг с большим личным счетом. И с большим обратным счетом. Летчиков бомбардировочной авиации немцы в плен брали не всегда. И было за что…