Чтение онлайн

— Доброе утро, да, конечно, одну минуту, — нажал кнопку и двинулся в прихожую, на ходу пытаясь понять, что такого могло произойти, чтобы его ловил дома ночной референт Самого. Не вызвал, не назначил встречу, нет. Пришел домой, один и без предупреждения.

— Чай, кофе? — спросил он, когда Габриэлян вошел в прихожую.

— Ничего, спасибо, — визитер огляделся, поправил очки. — Разговор будет короткий и сугубо деловой. Вас сильно обидел проигрыш на отборочных играх «Резерва»?

— Какой, к черту, проигрыш, я выиграл, — Толомаев заварил чаю себе.

— Вы проиграли. С треском. К большой нашей радости, должен сказать.

Толомаев почувствовал холод под ложечкой.

— Так за всем этим… стояла ваша контора?

— Смотря что считать «нашей конторой», — Габриэлян улыбнулся вполне дружелюбно, но одним ртом. И был в этой улыбке какой-то подтекст, мелькнул у ночного референта чертик в глазах. — Для нас обоих будет лучше всего считать, что за этим стоял я.

Толомаев подавил вопрос «зачем» и спросил совсем другое.

— А на чем я провалился?

— На неспособности полностью принять правила. Сделать своими. Вы все время видели себя со стороны.

— А почему «к радости»?

— Мне было бы жаль, если бы вы погибли. И что еще важнее — если бы из-за этой вашей неспособности погибли другие люди.

— А я должен был?

— С высокой вероятностью. Впрочем, вас заметили и отсеяли.

— Отсеяли — от чего? Во что я чуть не влез? Или мне этого знать не положено?

Габриэлян вздохнул.

— Отсеяли — от боевой организации подполья. И — да, знать вам этого не положено.

— И туда принимают вот так? — мир хрустнул, из под антарктического щита высунулся желтый клюв, птенец оказался динозавром…

— И так тоже. Но тут еще случай особый. Вы сами обратили внимание на странные критерии, по которым осуществляется отбор. «Такое впечатление, что они не командиров групп ищут, а начальников богадельни» — да?

— Да.

— Вы за новостями культуры следите?

— Да… — Толомаев пытался уловить связь.

— Про последний церковный собор слышали?

— Да.

— А видели?

— Нет, — Толомаев пожал плечами. — Не мой профиль.

— Ненадолго смените его. Поинтересуйтесь тем, что за пределами туннеля.

— Вы хотите сказать, что я увижу там что-то для себя интересное?

— Вы можете увидеть несколько очень знакомых лиц. Но о результатах своего исследования — прошу вас, не трубите. Потому что они тоже, знаете ли, отслеживают. И если они сбросят хвостик и убегут под камень — а виноваты будете вы… — гость пожал плечами.

— То спросят за это с меня, — сказал Толомаев.

Гость кивнул.

— Прочим в назидание.

Толомаев поставил чашку на блюдце, положил себе таблетку сахарина…

— Я рад, Иван Сергеевич, что мы нашли с вами общий язык. До свидания. И… текст о ваших приключениях на Херсонщине — тоже хорошо бы из общего доступа убрать.

Вспылил человек, наговорил лишнего, потом одумался и снял. Обычное дело, не правда ли?

Толомаев кивнул.

— Скажите пожалуйста, а почему вы ко мне пришли? Ведь можно было… — ему казалось, что он уже знает ответ.

Гость несколько удивился.

— Вы — гражданин страны. Никаких законов вы не нарушали. В противоправной деятельности сознательно не участвовали.

Толомаев кивнул — и Габриэлян закрыл за собой дверь. Журналист вернулся на кухню, дождался, пока СБшник выйдет из подъезда и проводил его взглядом до машины. Что-то беспокоило, казалось неестественным, неверным. Вот Габриэлян пересек границу тени от дома — и его ладная фигура на миг оказалась облитой солнечным светом. Толомаев усмехнулся — у него было, было оружие, он любил эти опасные игрушки и держал дома вполне разрешенный пистолет, охотничий дробовик, несколько ножей, саблю… Но никогда в жизни ему не удавалось так хорошо сочетать оружие и костюм. Узнать бы, у кого он шьет, да заказать…

И вежливый человек. Время выкроил, пришел, объяснил. Сам объяснил, не оберподметайлу какого послал. Конечно, просить журналиста похоронить такую историю — это дело серьезное. Но не все это понимают.

Толомаеву было приятно, что к нему пришли как к равному. И что все, включая угрозу, было аккуратно выложено на стол — оцените и решайте. Он был твердо намерен выполнить все просьбы. Тем более, что устроить господам из «Резерва» большую неприятность, чем та, которая только что ушла, он не мог — даже если бы всю жизнь в это дело вложил.

Но… профессиональное любопытство есть профессиональное любопытство, а незакрытое дело есть незакрытое дело. Еще два часа Толомаев провел, отслеживая материалы собора. В том, о чем там спорили, ему разобраться не удалось — подсчет ангелов на конце иглы его не интересовал. А вот одного из людей на задних скамьях он узнал. Морпех, значит. Санвойска, значит. Сержант, значит. Ну удачи тебе, сержант. Тут у нас такое Лимпопо, что за крокодилами в речку лезть не надо. Сами приползут. С утречка.

Из зелени в зелень…

Костя давно прочувствовал и осознал, как ему в Питере не хватало ветвей над головой и ажурных теней под ногами. И простора. Он привык к деревням и маленьким городам, которые быстро заканчиваются: час пешей ходьбы — и ты уже на окраине.

— Ремонт был четыре года назад, капитальный, — сказал продавец. — Идемте в подвал, я покажу бойлеры и трубы…

— Хорошо.

Хорошо, когда в подвале бойлеры и трубы. А не то, что ему доводилось обнаруживать в подвалах по долгу прежней службы.

Бойлеры, трубы, сухо, тепло.

Над головой — два этажа кирпичного особняка. Построено в последние годы перед Полночью, да так, что Армагеддон может перестоять. Для большой семьи, для двух-трех поколений: ингуши любят детей. Дети успели родиться — но не успели вырасти: по Москве и Подмосковью в первые годы Полночи прокатилась волна погромов. В живых остался третий сын, один из четырнадцати. Он тоже мечтал о большой семье — но в годы Реставрации в этой зоне можно было позволить себе только троих, да и жена-латышка не хотела; а дети не пожелали потом жить одним домом — разлетелись из гнезда.