Шарманщик
Шрифт:
– Вот тебе и еще один шаг по мосту Чинват, – говорит Майк. – Еще один шаг.
Глава вторая
Закон – нечто духовное, я же – смертный. Я был продан в рабство греху. Я не ведаю, что делаю, вернее, я делаю то, что сам же ненавижу. И если я творю то, чего сам не желаю, то значит, я согласен с законом о том, что он добр. Но на самом деле не я все это делаю, а грех, живущий во мне. Да, я знаю, что добро не живет во мне, в моей грешной природе. Желание совершать праведные поступки всегда со мной, но я не совершаю эти поступки. Ибо не творю я добро, как мне бы хотелось, но вместо того я творю то самое зло, которое не хочу совершать.
Агент Хэнзард показывает тебе фотографию азиатки и говорит, что ее зовут Миранда Чжунг.
– Так значит, она существует? – спрашиваешь ты.
– Что значит, существует? – спрашивает агент.
Ты пожимаешь плечами и говоришь, что, когда встречался с азиаткой в квартире Шмидта, она дала тебе свою визитку, но, когда ты позвонил по указанному номеру, мужчина ответил, что не знает никаких азиаток.
– Как выглядел этот мужчина? – спрашивает агент.
– Не помню, – говоришь ты.
– Что вы делали в квартире Шмидта?
– Искал Диану. Это копир, который принадлежит моей сестре…
– Мы знаем, кто такая Диана.
– Вот как?
– Вы знали, что Шмидт в розыске?
– Нет.
– Вы знали, что Миранда Чжунг в розыске?
– Нет.
– Как вы познакомились со Шмидтом?
– Он приехал ко мне.
– Почему?
– Потому что его шарманка начала писать обо мне.
– Почему?
– Не знаю, я не создавал этих машин.
– Ваша шарманка принадлежала вашей матери и досталась вам после ее смерти, когда вы вернулись с фронта?
– Да.
– Почему вы записались добровольцем, прибавив себе лишний год?
– Тогда это мало кого волновало.
– Что вы хотели доказать этим поступком?
– Ничего.
– Вам нравилось убивать?
– Лишь тех, кто по другую сторону.
– У вас есть награды?
– Я никогда не хотел быть героем.
– Почему по окончании войны вы не остались в армии?
– Потому что война закончилась.
– Значит, вы служили лишь потому, что была война?
– Да.
– Что вы можете сказать об офицерах?
– Ничего.
– Ничего хорошего или ничего плохого?
– Просто ничего.
– Вы поддерживаете отношения с сослуживцами?
– Они все погибли.
– Вы обвиняете себя в их смерти?
– Нет.
– Они могли бы обвинить в своей смерти вас?
– Это война.
– Вас никогда не посещали мысли о суициде?
– Нет.
– Почему же тогда вы посещаете психоаналитика?
– Потому что это оплачивает правительство.
– Вы когда-нибудь употребляли наркотики?
– Да.
– Вы считаете себя наркоманом?
– Нет.
– Вы считаете, что легализация наркотиков – это плохо?
– Нет.
– Вы обвиняете правительство в том, что во время войны вас заставляли принимать психотропные препараты?
– Нет.
– Как вы думаете, почему Миранда Чжунг выбрала вас главным персонажем в своей статье о молодых солдатах, вернувшихся с войны?
– Потому что у меня есть шарманка.
– Это ваше мнение?
– Нет, это она сама мне сказала.
– В квартире Шмидта?
– Да.
– Шмидт может это подтвердить?
– Его не было дома.
– Тогда как вы смогли войти?
– Дверь была открыта.
– Вы знаете, где сейчас находится Шмидт?
– Нет.
– Вы знаете, где сейчас находится Миранда Чжунг?
– Нет.
– Какие чувства вызвала у вас эта женщина?
– Никаких.
– Но ведь она азиатка.
– Война закончилась.
– Со сколькими женщинами вы состоите в постоянной физической связи?
– С одной.
– У вас есть дети?
– Нет.
– Как вы можете охарактеризовать свою жизнь?
– Никак.
– Это вас тревожит?
– Нет.
– У вас есть друзья?
– Один.
– Как его имя?
– Он умер. Уже давно умер.
Агент Раш сменяет агента Хэнзарда и рассказывает о том, как пытал азиатов током.
– Вас это беспокоит? – спрашивает он.
– Нет, – говоришь ты.
– Вы когда-нибудь принимали участие в чем-то подобном?
– Нет.
– А хотели?
– Нет.
– Если бы снова началась война, вы бы ушли добровольцем?
– Нет.
– Почему?
– Потому что война не начнется.
Раш кивает, делает какую-то пометку и достает пачку сигарет.
– Закуривайте, – предлагает он. Бумажные спички разгораются лишь с третьей попытки. – После войны мирная жизнь кажется лишенной смысла, не так ли? – спрашивает Раш.
Ты затягиваешься сигаретой и говоришь, что иногда выпиваешь с пастырем из местной церкви.
– Так вот он говорит: блажен тот, кто может поступать как считает правильным и при этом не чувствовать себя виноватым, а все то, что совершается без веры в то, что это правильно, – грех.
– А по вам и не скажешь, что вы верующий человек, – говорит Раш.
– Нет, не верующий, просто проповедник иногда уж больно хорошо говорит, а иногда несет такую чушь, что остается только пить.
– Да, – взгляд агента устремляется куда-то сквозь тебя. – Так вы считаете, что воевали зазря?
– Я говорю не о войне. Я говорю о том, что сейчас.
– Нынче все сложно.
– Да уж, – говоришь ты.
Вы сидите и курите, слушая тишину.
– Странно, – говорит Раш. – Ты мог бы быть моим сыном или другом. Но мы сидим по разные стороны этого стола, и ничто не сможет изменить этого. И как бы сильно не билось сердце, рука навсегда останется твердой, и мы, не колеблясь, нажмем на курок, как только на то будет необходимость. И никаких сомнений и угрызений совести.