Чтение онлайн

— Кем ты хочешь стать? — спросил я 15-летнюю Свету со слабо выраженной формой умственной отсталости.

— Не знаю.

— Почему?

— Я ни хрена не соображаю, — выдавила она из себя.

Я помолчал.

— Но ты веришь в себя?

— Я стараюсь в себя верить, — ответила Света.

Собственно, вот она — драма человечества в двух словах. Лечение малоэффективно. Но в некоторых случаях помогает экстракт алоэ.

Мне захотелось придумать счастливый сценарий. У них у всех одутловатость лиц, разрез глаз, улыбки, как у Будды. Они знают больше нас, видят глубже, проходят сквозь стены сознания к чистой вере — во что?

В любовь.

Они — дети любви.

Они — маленькие инопланетяне, засланные сюда, на Землю, половым способом для человеческой связи с мировой гармонией. Они знают смысл колокольного звона, значение блаженства и святости, даже если они не совсем удачные звонари. Они видят нас насквозь, нормальных русских граждан, и умиляются нашим попыткам изображать из себя мотыльков и бабочек.

Их пытаются обратить в людей, не вдаваясь в глубокое их содержание, их хотят переправить, перековать на манер Макаренко и Мичурина.

Вот почему их учат танцевать.

Постепенно на нашей земле их станет все больше и больше. Они будут улыбаться улыбками Будд, полуоткрывать рот и излучать любовь. Оставшиеся в живых воспитательницы в черных колготках и черных юбках до колен с полным ужасом от своей зарплаты будут бороться до последнего.

Выходя из здания интерната на Малую Дмитровку, я столкнулся с двумя парами юных существ, которые целовались взасос в неосвещенном предбаннике. Дауны или нормальные школьники? Установить не удалось.

Я потерял свою интеллектуальную невинность благодаря Ницше. В Ленинграде, в начале 60-х годов. Я приехал погостить к друзьям родителей на зимние школьные каникулы, и однажды, ложась спать, взял с собой в кровать «Так говорил Заратустра». Это было старое дореволюционное издание на русском языке. В Советском Союзе книги Ницше были запрещены. Я читал всю ночь, а наутро проснулся другим человеком. Я понял: культура — опасное дело, и это веселое знание живет во мне до сих пор.

Ленинградская история тем более парадоксальна, что друзья моих родителей были мягкими либеральными советскими интеллигентами, добрейшая Белла Ефимовна занималась всю жизнь темой «Маяковский в Германии», а ее муж, побывавший в немецком плену, со временем превратился в ведущего российского фольклориста. Сильно состарясь, они приходили в ужас от всякой моей новой книги, даже не догадываясь, что их богатая библиотека стала причиной моей интеллектуальной катастрофы.

Ницше был тот самой ракетой, которая вывела меня на орбиту собственной мысли. Он развернул меня в сторону немецкой литературы, я готов был всех полюбить: от Томаса Манна и Германна Гессе до Белля, но в конце концов, любовь не получилась, и немецкие дадаисты оказались мне ближе.

Мысль о немецком духе дробит меня на части. Сама идея мне кажется манящей и отталкивающей. Я сопротивляюсь ей тем сильнее, чем больше она стремится превратиться из романтической метафоры в догматическую реальность, но в то же время я вынужден признать ее объективность. Как русский, я люблю немецкие военные парады. Как мужчина — немецкую физиологичность. Как писатель — немецкое безумие духа, которое в случае не только Ницше кончается подлинным сумасшествием.

При сильном желании, давя неустанно на газ, из Москвы до Варшавы можно домчаться за один день. Собственно, это была несбывшаяся мечта нашего молодого шофера Максима. Дай ему волю, он бы не ехал — летел, под громы поп-музыки, в предвкушении ужина и ночлега. Но в этом путешествии целью была не Варшава, а его томительная медлительность, растянувшаяся на две с половиной недели. Получая команды притормозить, Максим чуть презрительно усмехался, подозревая обоих своих пассажиров в трусливом отношении к быстрой езде. Возможно, в чем-то он был прав. Дороги, хотя и сносные, никогда не переставали быть сомнительными, то без всякой разметки, то слишком узкими, то агрессивно ухабистыми, и его пассажирам не хватало беспечности. Они предпочитали поп-музыке беседы на английском языке, малопонятные восклицания и испытывали странную нелюбовь к полуденным пикникам.

Русский человек в глубине души никогда не считал Россию частью Европы. Европа где-то там, далеко, в Европу надо долго ехать. Если отбросить очевидности карты, умозрительная Россия — особое место, без географической принадлежности, сама по себе, почти на равном удалении от Азии и Европы.

И то, и другое — «не наше», «запредельное», но если «Азия» вызывает тревожные чувства отчуждения (отголосок татаро-монгольского ига), то «Европа» для русского уха звучит несомненно более двусмысленно. «Европа» — это, прежде всего, шик и блеск, нечто, похожее на большой начищенный самовар. Но, в отличие от самовара, «Европа» элегантна. Там всегда придумают неожиданное, «новое», но будет ли оно с русской моральной точки зрения лучше «старого»?

Идея поездки по абсолютно заезженной трассе могла озадачить не только шофера. Мы ехали по до сих пор единственной магистрали (М-1, или Е-30), соединяющей Москву с Западом. Она начинается буквально от башни Московского Кремля, и, вырвавшись на волю после деревень и дачных поселков ближайшего Подмосковья, погружается в бесконечность. Этакая березово-еловая бесконечность, при виде которой просыпаются загнанные в подсознание детские мысли о леших и братьях-разбойниках. Затем, устав от собственной дремучести, пространство срывает с себя лесистый покров, обнажается в виде бескрайних белорусских полей с хорошо прибитой в ночном небе луной, и путешественнику предлагается оторопеть от тишины и собственного одиночества.

Меня волновала не только красота маршрута, но и его высокий исторический драматизм. Я стремился объяснить моему серебристоголовому немецкому спутнику Гидо, держащему наготове свой фотоаппарат, что мы отправляемся в поездку не столько для того, чтобы увидеть конкретные достопримечательности, сколько в поисках Европы.

Я имел в виду историческую Европу, которая в течение многих веков шла волнами на Восток, со своими нравами, порядками, религией, преисполненная своей значимостью и правотой, и которая, столкнувшись с иной культурой, остановилась где-то на полдороги, выдохлась, не дойдя до Москвы.

В качестве очевидных экскрементов Европы мой спутник отметил, прежде всего, следы бесконечных войн, литовских, польских, шведских, французских, немецких нашествий, оставленных на этой дороге. Остатки крепостных валов, перестроенные после пожаров церкви, обелиски с бронзовыми царскими орлами и облупившимися красными звездами, военные кладбища, танки Т-34 на постаментах, повернутые дулами на Запад, и бесчисленные фигуры бойцов, бросающих гранаты в ту же сторону (так что, когда едешь с Запада, такое ощущение, что тебя закидают гранатами), — все это превращает восточный отрезок европейской трассы Е-30 в сплошной реквием.