Чтение онлайн

Дело дошло то того, что в Хатыни под Минском — где на месте спаленной нацистами деревни установлен мемориал в память всех сожженных белорусских деревень — Гидо, чей старший брат, эсэсовец, был убит под Ленинградом, узнав о том, что во время войны погиб каждый четвертый белорус, присмирев, принес мне свои извинения за грехи соотечественников, хотя я и не белорус. Я испытал почти то же самое в Катынском лесу под Смоленском, когда стоял перед крестами, воздвигнутыми в память о тысячах пленных польских офицерах, расстрелянных по рекомендации Берии в 1940 году. Молодой заезжий поляк, вставший на колено перед памятником, вызвал у меня неприятное чувство причастности к преступлению.

В сущности, мы ехали по самой кровавой дороге в мире.

Когда мы выезжали из Москвы, шел снег. Он не только шел, но и не таял, ложась толстым слоем на еще живую траву. Было 28 сентября. Притяжение Москвы быстро, чуть ли не с каждым километром, слабеет. Ближайшее западное Подмосковье — привилегированная земля. По руслу Москва-реки за красоты лесистых холмов ее прозвали подмосковной Швейцарией. Бешеное строительство вилл размером с венецианский дворец. Старые особняки кое-где чудом сохранились в виде санаториев. В их парках под липами прогуливается правительственная бюрократия или действительно больные люди, недоуменно смотрящие на архитектурные «излишества» в виде фонтанов и кокетливых беседок, взятых напрокат из тургеневской прозы.

Подмосковные городки (их двойники мы будем встречать до самого Бреста), в основном составлены из обшарпанных хрущоб, и, на первый взгляд, избы производят гораздо более веселое впечатление. Я не встречал иностранца, который бы не сказал, увидя их: «Вот где бы мне хотелось немножко пожить!». Они оптимистически раскрашены в голубые и светло-зеленые цвета, их резные наличники говорят вроде бы о традиционном эстетическом вкусе русского крестьянина. Однако самокритичные названия, типа «Раздоры» или «Грязь», отражают напряженную, скудную жизнь деревень, где по-прежнему на колодец идут с коромыслом.

Поздним вечером, исколесив Подмосковье, мы добрались до Можайска. Оттуда в Москву каждый час ходят пригородные поезда, но этот типичный город дальнего Подмосковья (100 км от столицы), уже находится in the middle of nowhere. [16] Надежда Михайловна, пожилая администраторша единственного отеля, была крайне изумлена, узнав, что нам нужны три комнаты.

— Но у меня нет одноместных номеров! Неужели вы хотите спать каждый в двухместном номере?

Такого каприза она не встречала в своей многолетней практике. Двухместный номер стоил не более двух долларов за ночь. Это казалось ей бессмысленным транжирством.

Гостиница оказалась камерой пыток. До трех ночи кричали и пели молодые люди, в пять утра дружно заплакали маленькие дети. У зазевавшегося Гидо в момент «заселения» в коридоре стащили штатив. Он был неутешен. Надежда Михайловна сказала, что мимо нее штатив не проносили и что его нужно будет искать по номерам с утра.

Русский провинциальный ресторан поражает если не величием, то торжественностью интерьера. Он похож на прощальный зал крематория. Однако следует признать, что мы ни разу не отравились, хотя запаслись лекарствами и были внутренне готовы отравиться.

Рано утром нас разбудила уборщица со связкой ключей. Не объясняя, в чем дело, она принялась открывать один номер за другим. В общих комнатах на узких кроватях спали поодиночке и парами. Запах был сильный. Узлы, чемоданы, бананы, канистры с бензином — все, что угодно, кроме штатива. Уже отчаявшись, мы вломились в комнату, где жили два богатых дагестанца. Штатив лежал на коврике между кроватями. Гидо, счастливый, бросился к нему.

— Откуда у вас этот прибор? — вскричала уборщица.

— Не знаем, — пожали плечами дагестанцы, сидя на кроватях и кушая виноград.

Никто не протестовал по поводу вторжений, никто не ставил вопрос о неприкосновенности комнаты, все были убеждены, что власть, воплотившаяся в это утро в лице уборщицы, имеет право.

26 августа неподалеку от Можайска произошла битва. В день годовщины проводятся военные игры. Однако, когда мы посетили поле, навсегда сохранившее тайну о том, кто был победителем, оно было бело и пустынно. Столь же пустынен был и музей, поразивший меня прекрасными, благородными лицами русских офицеров и генералов.

Внутренняя война, объявленная европейской культуре под лозунгом «мир хижинам, война дворцам», отпечаталась на облике всех без исключения городов. Об этом я думал, идя по Верее, когда-то столице местного княжества в пределах Московской области. В бывшей церкви приютился продуктовый магазин, вокруг которого собрались женщины со средневековыми лицами, как будто пригнанные на массовку фильма об Андрее Рублеве. В основном, это были бабушки, словно сделанные на одном конвейере, с глубокими горькими морщинами на выразительных, усталых лицах. Их общие характеристики сильнее индивидуальных, потому-то бабушка и вошла во многие европейские языки без перевода. Чуть в стороне от женщин я замечаю двух мужиков, один в шапке-ушанке с торчащем кверху ухом, другой в кепке, курящих крепкие сигареты и рассуждающих о политике. Городские философы. Купив хлеб, они идут, махая руками, по кривой косой, безалаберной улице, от которой дуреет вестибулярный аппарат неподготовленного человека, и тонут в пространстве.

Пространство подводит русских. Его обилие. Объелись пространством. Не смогли переварить. На пространстве под сентябрьским снегом валяется много тракторов и другого сельскохозяйственного металлолома.

Над бывшим зданием партии реет сильно выцветший российский флаг. В русском городе исторический центр — это крепость (кремль) и собор, то есть власть и дух. Никакого почтения к коммерции. Главной рыночной площади изначально не существует. В книжном магазине полно книжек с соблазнительными красавицами, их рассматривают, впрочем, смущаясь. Зато охотно толкуют о ранней зиме, никто не удивляется, не огорчается ей.

Зима — главное русское время, лето — так, баловство. В Европе зима — недуг, ее нужно перетерпеть, закутавшись в шарф. Европа вся — в утверждении тепла, в стремлении к вечнозеленому. В России зима убивает волю к югу. Перелом, как это ни удивительно по своему совпадению, начинается западнее Смоленска, на русско-белорусской границе. После Смоленска постепенно наступает какой-то природный обморок, ничего не растет. На горизонте темнеет полоска леса. Она растет, приближается. Это — другое. Белорусский сухой сосновый лес, с подлеском можжевельника, уже развернут к лету, избалован мягкими зимами, такой лес можно встретить в Германии, Северной Франции. После границы начинаются в палисадниках каштаны, вдоль дороги — люпины. Вместо полусухой герани на непротертых подоконниках после границы появляется убогий призрак уюта. В городах Западной Белоруссии — розовые кусты и самшит. А в польском городе Белостоке, я видел, торговали мелким, кислым местным виноградом. Для русских это уже юг.

В Смоленской области трасса становится хуже, но все-таки сносная. Стайками, по три-четыре машины с зажженными фарами, нам навстречу гонят подержанные западные автомобили, в основном из Германии и Голландии.

Гагарин. Космонавтскую улыбку разменяли на 101-й километр. По базарной площади гуляет здоровенный парень с золотыми зубами. Надпись на груди: «Куплю золото и доллары». Гидо хочет его сфотографировать, и нас быстро окружают сомнительные типы. Их настроение меняется каждую секунду: