Чтение онлайн

Всю жизнь свою — какие ждут его

Опасности, какие будут скорби,—

Закрыл бы книгу он и тут же умер.

«Генрих IV», ч. II, III, 1

Не будем обольщаться столь «исторически» звучащи­ми образами: их значение более чем ограниченно. Ко­нечно, «смена времен» означает в этом контексте нечто большее, чем простое «истечение» времени. Но она в рав­ной мере относится как к превратностям в жизни инди­вида, так и к судьбам народа и государства. Именно это обстоятельство ограничивает диапазон шекспировского историзма. Время здесь уже отмечено содержательной ха­рактеристикой. Время — это историческая ситуация, оп­ределенное стечение обстоятельств (главным образом по­литических), это политические условия народной жизни. Таковы пределы изменчивости, которые дано было Шек­спиру заметить в истории Англии. Стало быть, «чаша перемен», наполняющаяся различными напитками, — это либо перемены в судьбах индивида как такового, либо перемены, так или иначе связанные с судьбами государ­ства (в связи с переменами на вершине власти). Други­ми словами, в хрониках Шекспира, как и у гуманистов вообще, в поток времени включены полярности: индивид, рассматриваемый как природа, и индивид, рассматривае­мый как история — князь, воплощающий политическое целое (государство). Зато полностью отсутствует индивид общественный, т. е. определенный через совокупность со­циальных и политических связей. История — в таком ви­дении — все еще проносится над историографией Возрож­дения.

В хрониках, разумеется, мы сталкиваемся прежде все­го с политиком, и все превратности в его судьбе только олицетворяют превратности политических ситуаций, пере­живаемых обществом. Шекспиру, как историческому мыс­лителю, присуща типичная черта гуманистической исто­риографии — уверенность в том, что всякое истори­ческое движение можно выразить только «в лицах», ис­торические конфликты — как конфликты личные, родо­вые, династические, изменения в государстве — только через смену государя и т. п. Подтверждение этому мы находим прежде всего в двух частях драмы «Генрих IV».

Король Генрих выразил удивление по поводу того, что в свое время Ричард II предсказал измену Нортемберленда: тот самый Нортемберленд, который сыграл решаю­щую роль в низложении Ричарда II, со временем вос­станет и против короля Генриха, которого возвел на престол. Вот это пророчество:

Нортемберленд, ты лестницею служишь,

Чтоб Болингброк взойти на трон мой мог…

Когда твой мерзкий грех, созрев нарывом,

Прорвется с гноем; будешь недоволен,

Хотя б он дал тебе полкоролевства,

Затем, что ты помог ему взять все…

«Ричард II», V, 1

На это Уорик ответил знаменитой сентенцией, имею­щей прямое отношение к нашему сюжету:

Есть в жизни всех людей порядок некий,

Что прошлых дней природу раскрывает.

Поняв его, предсказывать возможно

С известной точностью грядущий ход

Событий, что еще не родились,

Но в недрах настоящего таятся,

Как семена, зародыши вещей.

Их высидит и вырастит их время,

И непреложность этого закона

Могла догадку Ричарду внушить,

Что, изменив ему, Нортемберленд

Не остановится, и злое семя

Цветок измены худшей породит.

«Генрих IV», ч. II, III, 1

В сентенции Уорика как в капле воды отразилась фи­лософия истории елизаветинской эпохи. Суть ее вкратце сводилась к следующему. Историю творят стоящие у кор­мила правления личности, обладающие — в рамках конеч­ного провидения — свободой выбора, решений, поступков. Это относится как к индивидам-правителям, так и л ин­дивидам-подданным. Если история имеет огромное дидак­тическое значение, то в таком случае речь идет не о «народе», «сословии», «корпорации» и их действиях, а только о поступках индивидов-политиков. Государи полу­чают в истории «зерцало» того, каковы последствия прав­ления порочных правителей, подданные же извлекают урок преданного служения «государственному телу», в об­ратном случае — урок возмездия (картину хаоса).

В центре истории страны — государство, государь и его агенты.

Поскольку истории, как мы видели, подвластны толь­ко две сферы общественной жизни; сфера политики и сфера морали, постольку ее канву составляют «события», безразлично, идет ли речь о внешней «войне» или о «раз­воде короля». События истории — это слова, дела и их последствия, политические действия индивидов или мас­совые действия, затрагивающие «власть» и ее носителей. Войну начинает король — он один в ответе за «оправданность» (перед господом) жертв, которых она потре­бует. Мятеж поднимают «главари», «зачинщики» — они прежде всего в ответе за свершившееся. Словом, субъ­ектом истории является индивид, а не масса. Действия «масс» — не исторические действия, они только время от времени «встречаются» в истории, но это аномалия, пато­логия. Они — результат либо злоупотреблений представи­телей власти, либо заблуждений, «совращений» и т. п.

Историография лучше всего выполняет свое призва­ние, если ее «зерцало» приставлено к индивидам, в ос­нове поведения которых лежит «родовое благородство». В этом случае сфера политики совпадает со сферой «чести и доблести». Такой урок пригоден и для правителей, и для подданных. Итак, действия, вызывающие «истори­ческие события»,— это прежде всего поведение знати, правящего сословия, оно может быть «добрым» и «злым» (если в событии сказываются действия «неблагородных» масс, то, как правило, с отрицательным знаком). Пос­кольку нормы морали в идеале неизменны, а обстоятель­ства изменчивы, постольку определенное стечение обсто­ятельств может служить указанием на то, как проявит себя данный «характер» в той или иной ситуации. Под­данный, изменивший королю, когда перевесила чаша ве­сов его врага, способен изменить и следующему королю — в аналогичном случае. Следовательно, если известны про­явления моральных стандартов в определенных ситуаци­ях, то открывается возможность предсказывать поведение носителей этих стандартов при повторении подобных си­туаций в будущем, что выражено Шекспиром: «есть в жизни всех людей порядок некий». Таким образом, «за­кономерности» относятся исключительно к сфере индиви­дуальной (и социальной) морали, и только опосредован­но к сфере политики (поскольку речь идет о влиянии индивидуальной этики на судьбу государства). Очевидно, что эти предвидения затрагивают лишь сферу политики. Словом, сентенция Уорика — свидетельство того, что объ­ективный ход историй, даже на эмпирическом уровне на­блюдений, обнаруживает определенные регулярности, во­преки хаотическому нагромождению событий. В результа­те человек способен предвидеть ход событий в будущем.

Наконец, следует отметить, что для елизаветинцев, аб­солютно не замечавших феномена развития общества как целого, последнее переходило из века в век в качестве простого тождества, непрерывности неизменного. «Судь­бу», «переменчивость» обнаруживает не общество, а инди­виды, роды, кланы, клики. «Судьба народа» — это судьба рода, увенчанного короной, и т. д. Знаменитая «цепь вре­мен» олицетворяет именно такое представление об об­ществе как о воплощении устойчивости среди текучего. Ее «разрыв» — трагическая констатация того, что история начинает вторгаться в сферы жизни, считавшиеся ей не­подвластными.

Но как же из столь метафизического представления об обществе могло возникнуть представление об истории как изменчивости? Ответ возможен один: только в результате осмысления судьбы народа как судьбы личности, т. е. объяснения хода событий воздействием фортуны, судьбы. Причем на различных уровнях эти понятия при­обретали различный смысл. Если на уровне истории «все­общей» судьба полностью воспринималась сквозь призму христианской исторической традиции (с ее мотивами гре­хопадения и искупления, близкого страшного суда, гряду­щего царства божия и т. п.), то на уровне истории отдельного народа провиденциалистская схема приспосаб­ливалась для объяснения отдельной эпохи и расшифровы­валась в зависимости от династических интересов «царст­вующего дома»; наконец, на уровне наблюдений текущей общественной жизни история выступала как арена, где единоборствуют добро и зло, порок и добродетель, т. е. единоборствуют исторические характеры. Единственное, что объединяло историю на всех этих уровнях,— это со­знание необратимости времени. «Мы время вспять не властны повернуть» («Макбет», I, 3). Однако и это созна­ние на деле относилось к «книге жизни» индивида, а не «политического тела»: ведь для последнего необратимость времени означала лишь неподвластность ему. Помимо это­го, с династической точки зрения время было вполне об­ратимо.

Подведем некоторые итоги. Тюдоровская историогра­фия еще в значительной мере коренилась в средневеко­вой традиции. Вместе с тем она уже усвоила и ряд важных положений ренессансной философии истории. От­сюда столь характерное для нее чередование «божест­венного промысла» и фортуны, «прегрешений» и судьбы при объяснении исторических событий. Точно так же, несмотря на то, что в тюдоровской историографии еще полностью господствовала морализаторская тенденция, ос­нованная на средневековых представлениях о неизбежном «воздаянии», в ней заметно изменился характер самой морали: наряду с религиозно-этическими «поучениями» она наполнилась уроками политическими. Точно так же, поскольку тюдоровская историография черпала свои сю­жеты главным образом из истории Англии, постольку «уроки», преподносившиеся ею читателю, носили нацио­нально окрашенный характер. Они предназначались преж­де всего английскому читателю. Наконец, весьма противо­речивой была и политическая философия, заключенная в этих «уроках». Эта философия не могла быть ни последовательно легитимистской, ни последовательно провиден­циальной. В самом деле, когда герцог Йорк поднял ору­жие против Генриха VI, его «право» на английский престол было, несомненно, «лучшим» в сравнении с «правом» правившего короля. Однако, когда граф Рич­монд (будущий король Генрих VII) вторгся в Англию с войском, у правившего короля (Ричарда III) было «луч­шее право» на корону Англии. В результате и последова­тельный провиденциализм, равно как и последовательный легитимизм, оборачивался против Тюдоров. Отсюда фун­даментальная противоречивость концептуальной схемы источников, к которым обратился за материалом Шекспир. Вместе с тем именно в приведенном им способе преодо­ления этих противоречий — свидетельство самостоятель­ности Шекспира.

Но, может быть, самой выдающейся чертой историзма Шекспира является включение в историю современности. Правда, «современную историю» нередко писали и совре­менные Шекспиру историки, политические мыслители, знатоки права и т. д. Однако принципиальное различие между последними и Шекспиром в трактовке этой исто­рии заключалось в том, что они переносили на нее тра­фарет, применявшийся ими в отношении «истории прош­лой», между тем как Шекспир резко раздвинул именно в применении к ней рамки исторического видения как та­кового. На материале современной истории перед духов­ным взором Шекспира стали прорисовываться и подлин­ное содержание названных выше вопросов, и некоторые из возможных на них ответов. С этой точки зрения пра­вомерно утверждать, что все его творчество буквально пронизано ренессансным историзмом.