Чтение онлайн

— Кто твой друг? — спросила она его.

— Он мне не друг. Он святой человек. Мне поручено сопроводить его в Каракорум.

— Он цвета трупа. Он знает, какой он уродливый?

— Хочешь, чтобы я ему сказал?

— Что она говорит? — спросил Уильям. Он держал в пальцах кусок вареной баранины и отрывал зубами жесткое мясо.

— Она находит тебя приятным глазу и просит передать ее восхищение.

Ответ Уильяма был поразительным. Словно она дала ему пощечину.

— Напомни ей, что она женщина и не имеет права говорить с монахом в такой манере. Она что, шлюха?

— Думаю, она царевна.

— Она не ведет себя ни как одна царевна, которых я знал.

— У них, возможно, другие обычаи.

Когда Жоссеран снова повернулся к Хутулун, насмешливое выражение исчезло с ее лица. Она смотрела на священника диким и странным взглядом. Татары вокруг нее замолчали.

— Скажи ему, он должен вернуться, — сказала она.

— Что?

— Он должен вернуться. Если он пересечет Крышу Мира, его душа никогда больше не обретет покоя.

— Он не может вернуться. У него есть долг, как и у меня.

Повисла опасная тишина. Татары, и мужчины, и женщины, смотрели на Хутулун; даже лютнист отложил свой инструмент, а пьяницы перестали петь. Она смотрела на Уильяма; не на него, а сквозь него, как-то иначе.

— Что происходит? — спросил Уильям.

— Я не знаю.

— Почему они так смотрят? Мы сделали что-то, что их разозлило?

Хутулун заговорила снова.

— Скажи своему шаману, что если он не вернется, ему придется научиться страдать.

— Страдание — это то, что ему нравится.

— Он даже не представляет, что такое страдание, — сказала Хутулун, и тут же странный взгляд исчез, и она снова обратила свое внимание на баранину.

Мгновение прошло. Разговоры и смех возобновились. Пьяницы с новой силой набросились на черный кумыс. Но Жоссеран был потрясен. По спине у него пробежал холодок, словно сам дьявол наступил на его могилу.

***

XXV

Жоссерану и Уильяму выделили собственную юрту недалеко от центра огромного лагеря, рядом с ордо Кайду. Их татарские хозяева зажгли серебряную чашу с благовониями у святилища Натигая, и хотя Уильям быстро ее затушил, аромат все еще витал в воздухе. Жоссеран забрался под свои одеяла из шкур и лежал на спине, глядя в небо сквозь дымовое отверстие в крыше.

Жоссеран видел, как Уильям на коленях вырисовывается силуэтом на фоне тлеющих углей в очаге. Он шептал молитву об их спасении.

Жоссеран глубже зарылся в меха. Ему хотелось, чтобы Уильям просто заткнулся и уснул. Нервы его были на пределе, и ему нужен был отдых. Франция, даже Утремер, казались сегодня таким далеким. Словно они попали в какой-то подземный мир. Он смеялся над суевериями Уильяма о гигантских муравьях и других тварях, но теперь и ему было страшно. Ночью было труднее отмахиваться от рассказов о людях с хвостами и ногами, растущими из головы.

Они были так далеко от милости Христа. Немногие выживали в таких путешествиях. Большинство поглощали неприступные горы, навсегда потерянные для христианского мира, и их больше никогда не видели.

Уильям был единственным напоминанием о привычном мире, оставшимся у Жоссерана, его единственным якорем в христианском мире. Какая печальная ирония.

В Акре Тома, должно быть, уже недоумевает, почему он не вернулся с ответом Хулагу на их мольбы. У Жерара и Юсуфа, пока они сидят в какой-нибудь зарешеченной келье в Алеппо, бороды, наверное, уже отросли до колен. Все остальные о них забыли. Даже Папа, подозревал он.

— Не желаешь ли исповедаться? — спросил Уильям в темноте.

— Исповедаться?

— Мы в пути уже много недель, а ты так и не исповедался.

— Я все это время провел в седле. У меня не было особой возможности согрешить.

— Когда ты исповедовался в последний раз, тамплиер?

«Больше десяти лет назад, — подумал он. — Бессмысленно перечислять мои мелкие грехи, когда на самой моей душе несмываемое пятно, о котором я не могу или не хочу говорить вслух, особенно священнику».

— В ордене у нас есть свои капелланы, которые нас обслуживают.

— Если так, то ты знаешь, что должен регулярно каяться.

— Когда я почувствую нужду в покаянии, брат Уильям, я вам сообщу.

Жоссеран перевернулся на бок и попытался уснуть.

— Почему мне кажется, что ты несешь на себе тяжкое бремя? — сказал Уильям.

— Я и впрямь несу тяжкое бремя. Это доминиканский монах, и зовут его Уильям.

— Я знаю твое мнение обо мне, тамплиер. Но не делай ошибки, считая меня тугодумом. Я знаю, когда человек сильно терзается. Война, может, и твоя область. Но изменчивость духа — моя.

— Благодарю за заботу. А теперь спи.

Жоссеран закрыл глаза, но сон не шел. Он думал об этой Хутулун и о черной пустоте, что появилась в ее глазах, когда она смотрела на Уильяма, и о том, как татары вокруг нее замолчали. Словно она видела его душу насквозь. «А мою она тоже видит?» Он надеялся, что нет, ибо боялся он не чудовищ, что таились за Крышей Мира, а тех, что прятались внутри него самого.

***

XXVI

Сколько Хутулун себя помнила, у нее был этот дар. Все началось с энергии в теле, которую она не могла сдержать. Она никогда не могла усидеть на месте, даже в детстве; ей всегда было трудно спать, и несколько раз она уходила ночью из дома.

Братьев посылали в самую метель искать ее в темноте. Иногда они не могли ее найти. Когда на следующее утро она появлялась в лагере, замерзшая, с дикими глазами, мать уже оплакивала ее, скорбя о ее смерти.

После этого Хутулун всегда мучилась раскаянием. Но она ничего не могла с собой поделать. Дар не позволял.

Странные порывы ее души утихли после первой крови, но не прекратились. Однажды она подвела своего коня к краю утеса и представила, как пришпоривает его и летит в пустоту, в безмолвие вечного Голубого Неба. Она думала, как раскинет руки, и они станут огромными, рыжевато-бурыми крыльями сокола.

Она умеет летать.

Летать.

Ее нашел брат, Тэкудэй, схватил поводья и оттащил ее коня от края.

Вскоре после этого Тэкудэй заболел. Ее отец позвал шаманов, и те читали над ним молитвы, и по их совету троим пленным кереитам вспороли животы, а их кровью окропили тело Тэкудэя, пока тот бился в судорогах на своем ложе из мехов. Но он все слабел.

Только шаманы входили в юрту, когда там был больной, ибо злые духи могли перепрыгивать с одного тела на другое, и простому человеку было опасно подходить слишком близко. Но однажды утром Кайду заглянул под полог юрты и обнаружил Хутулун, свернувшуюся калачиком рядом с братом и крепко спавшую. Он бросился внутрь и вынес ее, рыдая от отчаяния, думая, что теперь потеряет и дочь, и сына. Но Хутулун не заболела.