Чтение онлайн

Однажды они встретили похоронную процессию. Гробовой ящик был покрыт ослепительными шелковыми покрывалами, а скорбящие смеялись и пели, словно это был праздничный день. Сзади шла труппа музыкантов, завывали трубы. Жоссеран никогда не знал похорон, которые не были бы поводом для скорбного молчания, и вид людей, празднующих смерть, его поразил.

— Они радуются за умершего, — сказал Сартак. — Ему больше не нужно беспокоиться о мирских заботах. А громкие звуки отгоняют злых духов. — Он наклонился ближе. — Должно быть, я и сам злой дух, потому что тоже ненавижу звук этих труб! — И он рассмеялся.

Люди Срединного царства находили их столь же любопытными, а возможно, и еще более ужасающими. Пухлые, луноликие дети, сидевшие на корточках под крытыми воротами, с криками ужаса убегали внутрь при их приближении, указывая на них пальцами. Седобородые старики откладывали свои длинные трубки и смотрели с открытыми ртами; старухи в стеганых жилетах и штанах, с беззубыми ртами и невероятно маленькими ножками в туфельках, спешили в свои лачуги, воя, как малые дети.

Однажды поздно вечером они увидели один из величайших городов, какие Жоссерану доводилось видеть, больше даже Константинополя, Венеции или Рима. Стены, по его прикидкам, простирались на семь или восемь лиг, исчезая в тумане по обе стороны. Барабанные башни и пагоды вздымались в поразительном изобилии.

Назывался он, как сказал Сартак, Кэньчжань-фу, и именно здесь начинался Шелковый путь. Там жило более миллиона человек, сказал он.

— Здесь мы встретимся с Хубилаем? — спросил его Жоссеран.

— Нет, варвар, — рассмеялся он. — Мы едем в город получше этого!

В то время Жоссеран счел это пустым хвастовством.

Но в Кэньчжань-фу они не остановились. Вместо этого они последовали на север вдоль Желтой реки. Она вздулась от дождей и была густой от грязи, теперь не желтой, а красновато-коричневой. Они миновали еще один великий город, который татары называли Тайюань, и очень поздно вечером наткнулись на зрелище, от которого Жоссеран с недоверием разинул рот.

Впереди них была стена из утрамбованной земли и сырцового кирпича. Она тянулась на многие мили по холмам, извиваясь, как змея, прежде чем окончательно исчезнуть в тумане. Высотой она была в два или три человеческих роста. По всей ее длине в обе стороны были построены сторожевые башни.

— Клянусь яйцами святого Иосифа, — сказал Жоссеран.

Сартак спешился у подножия стены. Они последовали за ним, ведя своих лошадей по пандусу к зубчатым стенам, где снова сели верхом и поехали по дороге на вершине. Они продолжали ехать по этим стенам не часы, а несколько дней. Они миновали бесконечные караульные помещения. Солдаты, несшие службу на стенах, были вооружены, как и их эскорт, и несли те же зеленые и белые бунчуки.

Они так и не достигли конца этого поразительного сооружения. Задолго до этого они прибыли в Шанду.

***

LXVII

«Может, и хорошо, что вмешались боги, — думала Хутулун. — Кто знает, на какое безумие я могла бы пойти, если бы не они?»

Я — царевна, татарка, дочь великого вождя; он был варваром, да еще и уродливым. И все же сердце мое замирало всякий раз, когда я смотрела на него. Я никогда прежде не чувствовала ничего подобного, когда была с мужчиной из своего племени, и теперь я жажду снова это почувствовать.

Я уже скучаю по нему. Ночью, когда я буду летать с духами вечного Голубого Неба, я снова буду искать его. Я никогда его не забуду.

Наковальня серой грозовой тучи нависла над горами. Начались летние дожди, и вся округа мерцала от воды. Травяной океан степи был устлан дикими цветами — желтыми, пурпурными, карминовыми и фиолетовыми, а овцы, пасшиеся в долине, уже так разжирели, что ковыляли, как гуси. В каждой юрте, в каждой долине кожаные бурдюки, висевшие у входа, раздулись, набухнув от кумыса.

Из юрт, разбросанных по равнине, показывались лица, люди прикрывали глаза от яркого солнца, глядя, как мимо проносятся чужаки. Пастушьи собаки с воем бросались им навстречу, какое-то время бежали рядом, а потом снова отворачивали и возвращались домой.

Над солнцем пролетела стая диких гусей. Пустыня была всего лишь сном.

Но каким сном! Сном, стоившим жизни шестнадцати ее братьев, а также Одноглазого, их погонщика верблюдов, с горлом, вспоротым копьем всадника. Дюжину вырезали там, на равнине, конники Хубилая, еще четверо умерли от ран за время долгого пути обратно через Такла-Макан.

После засады, устроенной воинами Хубилая, она подумывала немедленно вернуться к отцу в Фергану. Но отложила эту неприятную перспективу, решив, что сначала о предательстве Хубилая следует доложить лично Хану ханов, Ариг-Буге.

В Кашгаре она обменяла уцелевших верблюдов на лошадей и повела остатки своего отряда вскачь через северную степь. После гибели стольких товарищей она находила утешение в самой скачке, в том, чтобы забыть о случившемся в пустыне. Так было легче забыть и то, что сказал ей Жосс-ран у озера-полумесяца, и то, как крепко он обнимал ее во время бури.

Такие воспоминания теперь должны были принадлежать другой Хутулун.

Однажды они осадили коней на высоком хребте и посмотрели вниз на Каракорум, Город Черных Песков, столицу Синих Монголов. На сочных пастбищах внизу по всей равнине были разбросаны тысячи и тысячи войлочных юрт. В центре этого огромного становища в лучах предзакатного солнца сверкали нефритом и золотом затейливые крыши нескольких деревянных пагод. В синее небо упирались ступы дюжины храмов, а среди них приютился купол единственной магометанской мечети. За городом в затопленных пастбищах отражалось белое ожерелье гор.

«И пустыня была всего лишь сном», — снова напомнила она себе, ведя потрепанные остатки своего отряда вниз по холмам к Каракоруму. — Всего лишь сон».

Укрепления города были чисто символическими, ибо власть Великого хана Монгольской Орды над всей Азией была неоспорима. Земляные валы вокруг города едва достигали человеческого роста, ров был не глубже.

Вход в город охраняли две каменные черепахи. Здесь были установлены императорские указы Великого хана, яса Чингисхана, высеченные на каменных плитах высотой в два человеческих роста, с драконами, вырезанными на навершии стелы. Они были написаны плавной уйгурской вязью, которую татары позаимствовали у одного из своих вассальных народов.

Силою Вечного Неба и по велению Вселенского Правителя Империи Монголов…

Хутулун бывала здесь лишь однажды, с отцом, на курултае, избравшем Мункэ Ханом ханов. Тогда она была еще ребенком, и ее воспоминания о городе были смутными, его чудеса — преувеличенными детским воображением. Тогда он казался ей невероятно огромным.

На самом деле в его сердце было всего несколько зданий: деревянные пагоды дворца да несколько зернохранилищ и конюшен из грубо отесанного камня. Был также тесный квартал из сырцового кирпича и соломы, где в грязных улочках трудились катайские шорники.