Чтение онлайн

***

LXIX

Для Хутулун Каракорум был одновременно и чудом, и разочарованием. Она гадала, одобрил бы Чингисхан то, что его потомки строят себе дворцы, подобные тем, что он всю жизнь разрушал.

Через равнину от реки Орхон был прорыт канал, чтобы приводить в движение водяное колесо для городских кузниц. Но в этих кузницах ковали не только наконечники для стрел, мечи и колеса для осадных машин, но также кирки и плуги, мотыги и серпы.

Они возделывали равнину, с тошнотворным содроганием поняла она. Татары становились земледельцами, теми, кого они всегда презирали.

Ариг-Буга мог поносить своего брата Хубилая, но было ясно, что и он сам — не Чингисхан. Удобства его дворца одновременно поражали и удручали ее. В подвале была кирпичная печь, которая по каменным дымоходам подавала теплый воздух во все здание. Таким образом, каждая комната дворца ночью оставалась теплой. Это было впечатляющее достижение, но разве так должен жить татарский всадник?

А еще было серебряное дерево.

Чингисхан и сменившие его каганы брали в плен ремесленников и мастеров из городов, завоеванных ими в Персии, Катае и даже в Европе. Среди них был и мастер-золотых-дел, которого привезли из похода на далекую землю под названием Венгрия два десятилетия назад. Ему было поручено спроектировать и построить серебряное дерево для пиров Великого хана. Оно было искусно сделано: четыре серебряные змеи обвивали его ветви. Из пасти каждой змеи тек свой напиток: из одной — рисовое вино, из другой — черный кумыс, из третьей — медовуха; последняя извергала красное виноградное вино.

Под этим деревом находился склеп, в котором прятался человек; труба вела от склепа к серебряному ангелу с трубой, сидевшему на самой верхушке дерева. Когда один из напитков заканчивался, человек дул в трубу, и труба ангела издавала звук, оповещавший слуг на кухне. Те спешили налить еще напитков в чаны, спрятанные под деревом.

Таким образом, ни у одного мужчины на пирах Хана ханов никогда не было повода оставаться трезвым.

Само по себе это, несомненно, было чудом, и Хутулун не возражала против того, чтобы мужчина хорошенько напивался. Мужчины всегда пьянствовали; вероятно, так будет всегда. Но пить из серебряных деревьев? Разве так их учили жить? Сила татарина — в степи, в холодном ветре и широких долинах, в жизни изо дня в день на твороге и снегу. На Крыше Мира не было дворцов, отапливаемых печами, и серебряных деревьев, чтобы кормить их обжорство.

У этого Ариг-Буги, может, и текла в жилах кровь Чингисхана, но сердца его у него не было. Она, по крайней мере, с облегчением обнаружила, что воины Великого хана сторонились дворца и с презрением ставили свои юрты на равнине. Но эта практика также означала, что теперь между Великим ханом и его народом пролегла пропасть. Она гадала, что бы об этом подумал Чингисхан.

Ариг-Буга сидел на своем эбеновом троне. У его ног, с рыбьими, кровавыми глазами, лежал труп пленника. Его недавно выпотрошили, и от полости его тела все еще поднимался пар. Великий хан держал левую ногу в зияющей ране.

На следующий день после их прибытия камергер снова проводил Хутулун во дворец для личной аудиенции с Ариг-Бугой. Она опустилась на колени у подножия возвышения.

— Итак, Хутулун.

Она ждала, не отрывая глаз от трупа.

— Мы много о тебе слышали. — Он хмыкнул и переменил позу. — И как поживает мой двоюродный брат, Кайду?

— Великий хан, мой отец скачет, как юноша, и борется с мужчинами вдвое моложе себя.

— До нас доходят многочисленные вести о его силе и мудрости. — Она гадала, что ему от нее нужно. Ведь их дело было закончено. — Он оказал тебе великую честь, доверив варварских послов твоей заботе.

«Но я не справилась со своим долгом, — подумала Хутулун. — За этим ли я здесь? Меня накажут?»

— Расскажи мне о них.

— О варварах, Великий хан? Один был святой человек, болезненного вида и без всякого волшебства. Другой — воин, гигант с волосами цвета огня. Он был умен и силен. Даже научился говорить по-людски. — Она кивнула ханскому камергеру, который шагнул вперед с дарами, что она спасла с лошади Жосс-рана после засады.

Ариг-Буга внимательно осмотрел их по очереди: сначала кольчужный шлем, потом кожаные перчатки, чернильный прибор из черного дерева, а затем рубины, которые он отбросил на мраморный пол так же небрежно, как человек мог бы отбросить несколько зерен риса.

Наконец он осмотрел дамасский меч, который она нашла лежащим в траве после боя. У нее до сих пор тошнотворно сжималось в животе, когда она смотрела на него. Она молилась, чтобы они не причинили ему вреда, когда отбирали меч.

— Они были христиане?

Она поняла суть вопроса. Она слышала, что Ариг-Буга благоволит несторианам.

— Они молились Иисусу и христианским святым. Они высоко чтили Марию. Но они также говорили о ком-то, кого называли Папой, который, по их словам, был избранником их Бога на Земле, и которому они присягали на верность.

— Этот Папа — их каган?

— Не думаю. Насколько я поняла, этот Папа — не воин. Похоже, он больше похож на жреца.

Ариг-Буга хмыкнул, без сомнения, вспомнив, как даже самому Чингисхану пришлось казнить святого человека, чтобы добиться верховенства над собственным племенем. Возможно, варварские царевичи не были столь мудры и уступили власть над своими родами шаманам.

— Я бы хотел поговорить с этими варварами. У них, несомненно, есть чему поучиться. Без сомнения, именно поэтому мой брат и решил их у тебя отнять. — Он снова переменил позу. Теперь было очевидно, что он испытывает боль. — Ты знаешь, что я собираюсь выступить против Хубилая?

— Да, Великий хан.

— Когда я выступлю против моего брата, могу ли я рассчитывать на поддержку твоего отца для защиты моего фланга?

Сердце Хутулун забилось чаще. Кайду велел ей поддержать Ариг-Бугу на курултае, но не уполномочивал ее заключать военные союзы, тем более с Ханом ханов.

— Я уверена, он будет защищать свое право жить как татарин всеми доступными ему средствами.

Хан тихо рассмеялся.

— Осторожный ответ. Но он не отвечает на мой вопрос.

— Я не могу знать помыслов моего отца, Великий хан.

— Думаю, ты их знаешь достаточно хорошо. Тогда скажи мне, как, по-твоему, должен жить татарин.

Хутулун почувствовала, как ее сердце сильно, почти болезненно заколотилось в груди.

— В седле коня и по ясе Чингисхана.

— А мой брат Хубилай? Считает ли твой отец, что он живет как истинный татарин?

— Как я уже сказала, Великий хан, я не знаю помыслов моего отца. Но я знаю, что он поклялся повиноваться истинному Хану ханов здесь, в Каракоруме. — «Ну, до определенной степени».

Ариг-Буга вздохнул. Он уставился на тело у своих ног.

— Это от подагры, — сказал он, хотя она не обмолвилась ни словом о его нынешнем положении, да и не могла себе такого представить. — Мои шаманы говорят, я должен держать ногу здесь, пока тело не остынет.

Поскольку ее не приглашали говорить, она молчала.

— Мне пришлось ждать полнолуния. Они прочитали надо мной свои молитвы и говорят, что это поможет. — Когда она по-прежнему молчала, он сказал: — Говорят, ты целительница и провидица.