Чтение онлайн

В час, когда заскрипела ржавая дверь, выходящая на узкую лестницу,

Мириам лежала на полу, бездумно уставившись в потолок. Она услышала, как по коридору ступали двое, – грузные шаркающие шаги тюремщика она сразу же признала, и осталась равнодушна к ним, но вот другие, легкие и стремительные, заставили ее навострить уши.

– Вот, эта камера, – злобно пробурчал толстяк. – А куча мусора в углу – твоя девчонка.

Мириам едва не вскрикнула от удивления – слегка пригнувшись, чтобы поместить под нависающим низким потолком костлявые плечи, перед решеткой стоял ее Реми. Она сорвалась с настила и вцепилась в его протянутые сквозь прутья холодные руки.

– Создатель… Что они с тобой сделали? – запинаясь проговорил он, блуждая растерянным взглядом по ее разбитому лицу, грязным, изодранным одеждам, застарелой повязке, темной от крови и пыли.

– Эй, стражник! – небрежно бросил Реми, так, как можно было обратиться только к прислуге. – Поди сюда!

Мириам безотрывно смотрела на друга и не понимала, как он мог себе это позволить. Тут в его руке, словно по волшебству, возникла золотая монета – он лихо подбросил ее и снова поймал. Увидев это, толстый караульный и правда подошел к нему.

– У коменданта для тебя есть новое задание. Советую поспешить узнать какое. Он очень не любит ждать.

Так они остались одни, и напускная дерзость и беспечность покинули юношу – он опустился на колени, Мириам присела напротив – им обоим было сложно устоять на ногах.

– Я уже сотни раз проклят за то, что не смог уберечь тебя.

Реми запустил обе пятерни в свои растрепанные волосы. Он не знал о чем стоит говорить, Мириам молчала в страхе произнести хотя бы слово – все, что она копила здесь, в заточении, готово было выплеснуться бескрайним океаном боли. Переборов робость, она коснулась его щеки, а он не отстранился. Внутри него бушевал другой океан.

– Чего они ждут? – наконец-то спросила она, непринадлежавшим ей голосом.

– Завершения ярмарочной недели, дня, когда в город стянется полкоролевства. Что ты знаешь о том, кого обокрала? – выдохнул Реми, стараясь не смотреть на Мириам. –Тадде… Он встал на якорь в порту специально чтобы посмотреть на казнь, хотя должен был уже уйти на восток. Большего ублюдка, чем он, сложно было отыскать, особенно – среди ублюдков королевских кровей.

Для Мириам это едва ли что-то значило.

– И он убьет меня, – безразлично прошептала она.

Неожиданно Реми протянул руки сквозь решетку, пальцы сплелись на ее затылке. Он притянул ее к себе резко, так, что с ее губ сорвался крик.

– Пускай он думает так! Но едва ли с тобой случится что-то подобное. Ты будешь жива. Я клянусь!

Мириам дернулась. Оказавшись так близко к нему, она не почувствовала ни запаха дурмана, ни чего бы то ни было другого, что могло затуманить его рассудок. Но она видела, как блеснули его глаза, с каким жаром говорил он эти слова. Но для чего? Вселить в нее пустую надежду? Реми, так хорошо знакомый ей, не стал бы так поступать.

– Ты тронулся умом, если считаешь, что можешь тягаться с церковью и королевским бастардом.

Дверь, ведущая в камеры, снова протяжно заскрипела. Ленивые шаги стражника раздавались все ближе.

– Да, должно быть, ты права. Я спятил, – громко отозвался Реми, медленно отстраняясь от нее.

Еще никогда в жизни ей не было столь страшно.

– Прости, – Мириам вцепилась в прутья, отрезавшие ее от той жизни, что ей предстояло бы пройти.

– Я поклялся перед тобой, и теперь хочу, чтобы ты тоже пообещала мне кое-что.

– Все, что угодно. Ты знаешь. Все, что угодно, пока я жива.

– Пообещай, мне, что не станешь держать на меня зла, – и снова этот взгляд, что так напугал ее.

– Что ты задумал? – сердце Мириам затрепетало испуганной птицей, предчувствуя недоброе.

Реми поднес палец к губам, призывая ее замолчать.

– Северянин, Тьма раздери его душу, повелел передать, что твое время вышло, – проворчал караульный, появившийся в дверном проеме. Одной монеты оказалось недостаточно, чтобы смерить его сварливость.

– Я клянусь, – выпалила Мириам, бездумно и порывисто, пока Реми не успел покинуть ее навсегда. Она не могла отказать ему в последней просьбе, оставить его в одиночестве с сожалениями и разъедающим чувством вины. Они были рядом, шли плечом к плечу с того самого времени, как пустились в бега, преодолевая голод и отчаяние, не впуская никого в свой обвенчанный несчастьями союз. Теперь он оставался один и Мириам от этого было даже горше, чем от предстоящей казни, от того наказания, заслуженного одним лишь тем, что в ночь ее рождения с неба наверняка падали звезды, оставляя за собой пылающие хвосты.

– Проваливай! Я не хочу быть вздернутым на виселице из-за вас!

– А теперь уходи, – Мириам отвернулась от Реми, застывшего с грустной улыбкой на губах. – Уходи и проживи такую жизнь, чтобы я, наблюдая за тобой с небес, осталась довольна.

Он покинул ее, и она не стала смотреть ему вслед.

– Зачем ты пришел? – бросила Мириам куда-то в пустоту, но тут же осеклась. Отныне и навсегда ее больше никто не услышит. Тот, кому это удавалось, исчез, напоследок оставив ей ворох неразрешимых вопросов.

Что у тебя на душе, мой друг?

Кто этот северянин, мой брат?

Как ты отыскал меня, мальчик с печальным лицом?

Глава 8. Волчья шкура и ведьма

Улицы Меццы, Руаль

Ее привезли на мост в клетке для скота, запряженной старой клячей. Впереди шел пастор, вещающий о великой Тьме и черных душах, ищущих избавления. За повозкой двигалась целая процессия праздных зевак. Это был конец торговой недели, и город кишел пришлыми со всего Руаля. Весть о казни юной ведьмы разлетелась по округе задолго до этого дня, и каждый благочестивый горожанин считал чуть ли не своим долгом присоединиться к шумной ликующей толпе. Кто-то бил в барабан, обтянутый кожей, тем самым безнадежно заглушая проповедь.

Если бы хоть кто-то присмотрелся к ведьме, то ему бы открылось, что та возносит молитвы к Создателю, крепко зажмурив глаза. А в нее летели гнилые фрукты, плевки и проклятия.

«Я не такой большой грешник, как она», – так думал каждый, бросая в ведьму очередной камень.

Бом! Бом! Бом!

Грязная, измученная и связанная по рукам, она стояла в тесной клетке на коленях. От воровки, попавшейся городским стражникам, осталась разве что только неприкрытая стойкость. Толпа, сплоченная жаждой кровавого зрелища, разъярялась сильнее, ведь жертва не просила о пощаде и не лила жалостливых слез.