Чтение онлайн

– Что случилось, Алик?

Алик молча достал из сумки бутылку водки, разлил по стаканам и также молча выпил. Тут же налил ещё.

– Что с тобой? Кто-то умер?

– Хуже, – наконец произнёс Алик чужим голосом.

– Что может быть хуже? Говори же!

– Он… ушёл от меня.

– Кто ушёл? Говори яснее!

– Она… Марина… У неё пропала грудь… совершенно пропала! И выросли усы. Она стала он. И он бросил меня. А я так его… то есть, её любил!

Алик зарыдал. Профессор схватил со стола стакан с водкой и опорожнил его залпом.

– Я всё понял. Прекрати, Алик. Что произошло, то произошло. Значит, твоя Марина изначально должна была быть мужчиной.

Алик с трудом подавил рыдания.

– Как?!

– А ты – бабой! – добил профессор. – Если не сумел отговорить её от этого дурацкого сеанса. А как твой палец поживает?

Алик молча снял ботинок и показал профессору ногу с отсутствующим мизинцем.

– Понятно… – процедил профессор в задумчивости.

Алик вдруг упал на колени и взмолился:

– Сделайте из меня женщину, док… в натуральную величину!

– Ты бредишь, Алик.

Через полчаса, утомлённый страданиями да изрядным количеством выпитой водки, Алик завалился на диване и заснул сном ни о чём не ведающего младенца. А профессор посмотрел на часы и опрометью выбежал из дворницкой на улицу. Через пять минут он стоял перед дверью Марины Рябовой. Была суббота, первый час ночи.

– Извини, за поздний визит, я…

Марина Александрова была одета по-домашнему. Она грустно и в то же время приветливо улыбнулась.

– Всё нормально, Геля. Я ещё не ложилась. Ужинать будешь?

– Да… нет… постой!

– Ты сегодня какой-то не такой…

Она протянула руки, чтобы обнять Ангела Горбина, но он тут же выпалил с порога:

– Марина, я почти нашёл! Правда, есть одна заковыка, которую пока нельзя обойти. Но я постараюсь…

Марина Александровна опустила руки.

– Заковыка?

– Видишь ли, всеобщее обновление организма невозможно без стирания полученной за всю жизнь информации. Мозг должен возвратить себя к первоначальному состоянию.

– Вот и замечательно!

– Ты не понимаешь… Вдумайся,

стирается наша память

. То, какие мы сейчас, исчезнет из нашей головы. Мы не будем помнить о том, какой путь прошли. Не будем помнить, что хотели вернуться в прошлое ради перемены будущего, понимаешь? Всё начнётся сначала и будет развиваться так, как будет развиваться, независимо от наших сегодняшних устремлений…

– Да поняла я, Гель! Ну и бог с ним. К чему нам возвращаться в прошлое, если сейчас мы рядом.

Наверное, профессор не услышал, что сказала ему Марина Александровна, потому что продолжал, как глухарь, токовать своё:

– Возможно, мы с тобой даже не встретимся. А если и встретимся, то я так же буду занят своими мыслями, и твоя любовь ко мне останется такой же невостребованной. И только пройдя вторично, и не обязательно такой же, жизненный круг до нашего сегодняшнего возраста, мы поймём – всё было бессмысленно.

– Ты умный, Геля. Может, даже гениальный, но… извини, немножко сумасшедший. Не надо думать о прошлом. Можно я тебя просто обниму?

– Погоди, погоди… мне пришла в голову одна идея… Возможно, я нашёл выход… Прости, я должен срочно отлучиться… Я обязательно что-нибудь придумаю, Марина! Я придумаю! Вот увидишь!

Профессор выскочил из квартиры, оставив дверь нараспашку. Марина Александровна в недоумении выглянула на лестничную площадку, притворила дверь, прошла к окну и, наблюдая, как Ангел Горбин перебегал через улицу, выдохнула с грустью:

– А надо ли?…

2014 год.

Любимый durak

О сердце, сокровище моего горя!

Андрей Платонов

1

Сегодня суббота, 27 сентября. На висящем на двери календаре с изображением полуголой красотки, рекламирующей нижнее бельё (сосед по палате приволок), эта дата обведена жирным красным кружочком. Сегодня у него ответственный день, может быть, самый ответственный изо всех ответственных за всю его длинную жизнь. И он волнуется, как школьник перед экзаменом, не успевший как следует подготовиться. Шпаргалки исключаются. И подсказать некому. В случае чего, придётся самозабвенно импровизировать. И он готов, как никогда. Он начистил до блеска ботинки, натянул белоснежную сорочку, без галстука – представительных ошейников не переносил, надел свой единственный шерстяной костюм, тёмно-серый с отливом, не модный, но чистый, не тронутый молью, надел, пожалуй, третий раз за последние десять лет: первый раз, когда костюм был только что куплен, он прощался в нём в крематории со своим другом, погибшим в автомобильной катастрофе; второй раз, он в него зачем-то влез три месяца назад при транспортировке в лечебницу, словно ехал в театр или на какой-нибудь торжественный приём. И вот пришёл третий… И сам костюм теперь был для него неким знаком утрат и погружал его в торжественно-скорбное состояние. Перед этим он тщательно побрился отцовским опасным лезвием, побывавшем в сороковые на фронте, проснулся рано и брился долго, основательно, как перед наступлением – выскоблил подбородок, шею, подчистил возле ушей, даже сбрил усы, которые отращивал и аккуратно подрезал в течение года, и слегка освежил бритые места туалетной водой, сосед по комнате настоял, предложив свой двухсотграммовый пузырь, а накануне посетил парикмахера. И заметно помолодел, несмотря на свои шестьдесят. Можно даже сказать, стал неузнаваемым. Морщин на его лице за последние десять лет как будто не прибавилось, и только уже имеющиеся углубились, затвердели, как колеи на дороге в сухую погоду, и придавали его лицу мужественность голливудского супермена. Седина ещё только-только начинала окучивать его большую голову. Взглянул на себя в зеркало, поёжился – вырядился, как на продажу. Благоухающий экземпляр!

Нет, он никуда не собирался выходить, он будет находиться здесь, на территории лечебницы. С некоторых пор у него отказали ноги, и пришлось сесть в инвалидную коляску. Играл с внуками в футбол на парковом газоне, неудачно подпрыгнул, подвернул обе ноги разом и с тех пор не может ходить. Дочерям ухаживать за ним было недосуг, обе работали. Одна – бухгалтером на строительной фирме, принадлежавшей её мужу, другая – воспитательницей в детском саду. И по совету врачей его поместили в неврологический лечебно-оздоровительный пансионат, что находится за городом, в лесу, вдали от магистральных дорог. Здесь всё благоустроено для спокойной жизни: летом зелено, зимой бело, тихо, только щебечут птицы да изредка падает с неба сначала усиливающийся, а потом, словно отменив падение, затухающий гул пролетающего на большой высоте самолёта, единственный долетающий сюда шум из калейдоскопического рокота современной цивилизации. Врачи уговаривали его: в вашем случае всё не так безнадёжно, придёт день, и вы встанете на ноги, но для этого потребуется ежедневный медицинский надзор. А между собой пожимали плечами – причина заболевания не поддавалась объяснению, диагноз ускользал от сколько-нибудь внятного определения; опорно-двигательная система в порядке, сигналы из мозга в конечности поступают, правда, весьма слабые, но достаточные для того, чтобы стоять на ногах. Сосуды в возрастной норме. Возможно ущемление нерва, но результаты обследования не подтверждают этого. И нельзя сказать, что он симулирует. Однако стоять не может, падает. Падает, как срубленное дерево. Загадка природы. И врачи продолжали наблюдение, по ходу дела корректируя количество необходимых процедур.

Приведя себя в порядок, он подкатил к окну, взял с подоконника томик Чехова и в ожидании нужного часа попытался читать.

«В больничном дворе стоит небольшой флигель, окружённый целым лесом…«

1

Нет, не получилось. Отложил книгу. Слова видит, а что они означают, не может сообразить. Переключил внимание на окно. Но и то, что происходило за окном, было сейчас для него за семью замками. Мысли уносили вспять, в далёкие времена молодости…

А причина несколько траурной парадности на сегодня для него уважительная – приедут дочери. И не просто приедут, чтобы навестить отца, а приедут с требованием подробного отчёта о его прошлом, а именно о его жене и их матери, которой они не знали в силу трагических обстоятельств. Она умерла при родах, но им до сих пор кроме этого ничего о ней неизвестно, благодаря его возмутительному упрямству или, возможно, страшной вине, о которой он стыдливо умалчивает, всячески оттягивая момент своего неизбежного покаяния. А ведь он давно обещал им рассказать о ней, но каждый раз под разными предлогами увиливал от разговора, или просто откладывал – «как-нибудь потом, когда будете постарше». И вот они стали «постарше». Она тебя чем-то обидела? – приставали они. Нет, она его не обижала. Значит, ты её обидел? И он её не обижал. Тогда в чём дело? Они имеют право знать о ней всё. «Иногда лучше не знать», думал он, рассовывая по закоулкам души собственные страхи. И дочерям приходилось довольствоваться досужими домыслами. В конце концов, она их вынашивала в своём чреве и, когда пришёл срок, выпростала из себя на свет божий, передав им жизненную эстафету. А они даже не знают, как она выглядела – в доме ни одной фотографии. Позор! С фотографиями он сразу выкрутился. Он сказал, что они с женой жили в частном доме, принадлежавшем ранее его родителям. Однажды в ненастную погоду, буквально за неделю до их рождения, была сильная гроза, произошло замыкание в электропроводке, и дом, поскольку он был очень старый и к тому же деревянный, сгорел в считанные минуты. Сами еле спаслись. С домом ни капли вымысла, сущая правда. И районное начальство их городка Кумышинска – тогда Кумышинский Горсовет – выделило им квартиру в только что отстроенной многоэтажке.

И вот, как бы ему того ни хотелось, неминуемый день

генеральной отчётности,

как выразилась старшая дочь, наступил. Никакие оправдания не принимаются. Набери в лёгкие воздуха и выкладывай всё как есть. Сегодня он должен с головой погрузиться в омут воспоминаний. А вот удастся ли выплыть – вопрос.

Своему пребыванию в лечебнице он обязан не только болезни, с таким же успехом он мог наблюдаться врачами и на дому. И даже не отсутствию у дочерей свободного времени для ухаживания за ним. Дело было в глубоко сидящем и подспудно вызревшем психологическом конфликте. Они были на него сильно обижены за его молчание, в особенности старшая. И обида была тем сильней, чем больше они его любили. Он иногда успокаивал себя: они забыли о своей родительнице – никогда не видели, так и вспоминать, собственно, не о ком и не о чем. Но, оказалось, не забыли, помнят. Не о ней, разумеется, а о том, что он скрывает всякую информацию о женщине, которая их родила. И то, что он оказался в лечебнице – с их стороны, получается, своего рода мстительный жест: ага, раз ты с нами так, то и мы с тобой так, получай! Посидишь там без нас, опомнишься. Другое ему не приходило в голову. Нет, он не жаловался. В пансионате ему было гораздо лучше – хороший уход и живёшь на всём готовом. И никто не приставал с трудными вопросами. Таких, как он, здесь много, и каждый занят своими проблемами.