Чтение онлайн

Учитель догадался о моем состоянии и тотчас написал отцу, а затем дал мне задание из десяти тем и на время отослал домой — я был счастлив, как солдат пограничного гарнизона, отпущенный, наконец, на волю. Я нанял лодку, и четверть часа показались мне годом. Прибыв домой, я сперва зашел к матери справиться о ее здоровье, а потом уже к себе. Юнь поднялась мне навстречу, мы взяли друг друга за руки и не проронили ни слова. Мы будто погрузились в сон: наши души улетели и рассеялись словно дым и туман. Когда я очнулся, у меня звенело в ушах, я не сразу сообразил, где я.

В шестую луну даже в помещении стоит удушливая жара. К счастью, мы поселились в Жилище обожания лотосов, как раз подле западной стены Цанланского павильона. Стропила нашего дома соприкасались со стволом старого дерева, своей густой тенью оно закрывало наше окно и окрашивало лица в зеленый цвет. Посередине мостика, что был переброшен через поток, возвышалась терраса, которая называлась «Как я захочу» — намек на известное изречение: «Когда чиста цанланская вода, я мою в ней кисти шляпы, когда грязна — мою ноги» [21] .

На другом берегу потока обычно много гуляющих, вот это место мой отец и избрал для пирушек. Испросив разрешение у моей матери, я взял сюда Юнь, чтобы здесь провести вместе лето. Из-за летней жары она забросила свои вышивки, и целыми днями мы читали и говорили о древнем, рассуждали о луне или цветах. Иногда, хотя Юнь не любила вина, я затевал игру, когда провинившийся пьет штрафную чарку. Вряд ли человеку вообще доступно большее ощущение раскованности, чем мне в те дни. Как-то Юнь спросила меня:

— Кого можно считать величайшими мастерами древней словесности?

Я ответил:

— «Планы Сражающихся царств» [22] и главы «Чжуан-цзы» [23] выделяются зрелостью духа, Куан Хэн [24] и Лю Сян [25] прославились изяществом стиля. Обширной учености следует учиться у Сыма Цяня [26] и Бань Гу [27] , могучей мысли и остроте ее высказывания — у Хань Юя [28] и Лю Цзун-юаня [29] . Оуян Сю [30] замечателен раскованностью, а все трое Су [31] превосходно владели красноречием, кроме того, есть еще памфлеты Цзя И [32] и Дун Чжун-шу [33] , есть сочинения, украшенные, как у Юй Синя и Сюй Лина [34] , или послания государю Лу Чжи [35] . Невозможно исчислить всех, чьи творения незаурядны, но постижение истинного смысла сочинения всегда заключено в читателе — его сердце и уме.

Древняя словесность исполнена высоких мыслей и гордого духа, — сказала Юнь, — женщине трудно постичь этот мир. Например, я могу понять только стихи.

Я спросил ее:

С танского времени стихи входили в экзаменационные программы [36] , а Ли Бо и Ду Фу [37] считались мастерами поэзии. Кто же из них тебе нравится больше?

Стихи Ду Фу словно выкованы из металла, в них ритм редкой чистоты, а поэзия Ли Бо — это река Сяо, что выплескивает свой несдержанный порыв; я предпочитаю живость поэзии Ли Бо строгой мерности стиха Ду Фу.

Я заметил ей:

— Но ведь Ду Фу — великое поэтическое достижение, тот, кто учится поэзии, учится именно у Ду Фу, почему же ты предпочитаешь Ли Бо?

— Действительно, Ду Фу превзошел всех поэтов, в мелодии, в словах и мыслях его стихов видна опытная рука. Поэзия Ли Бо — воздушная и легкая, как бессмертные с горы Гушэшань, в ней прелесть льющегося потока и опадающих лепестков, его стихи нравятся всем. Не хочу сказать, что Ду Фу плох, а Ли Бо хорош, но Ду Фу все же нравится мне меньше, чем Ли Бо.

Я рассмеялся:

— Вот уж не думал, что ты горячая поклонница Ли Бо.

Юнь улыбнулась и призналась:

— Но почитаю я своего первого наставника — Бо Цзюй-и, то впечатление, которое в свое время он на меня произвел, осталось во мне до сих пор.

О каких стихах ты говоришь? Юнь удивилась:

Ну конечно же о «Песне о пипе». Я пошутил:

— До чего странно! Ли Бо — твой близкий друг, Бо Цзюй-и — наставник, а литературный псевдоним твоего мужа Сань-бо, похоже, что твоя судьба связана с иероглифом «бо».

В ответ Юнь улыбнулась и согласилась:

— Верно, иероглиф «бо» — моя судьба, но опасаюсь другого, что слово «бо» я буду писать всю жизнь.

(У нас, в Сучжоу, ошибочное написание иероглифа называется «бо» [38] .)

Мы оба весело рассмеялись. Я решил продолжить беседу:

— Коль так хорошо ты разбираешься в поэзии, посмотрим, знаешь ли ты поэмы фу [39] !

Юнь ответила:

— «Чуские строфы» [40] — начало этой поэзии, но знаний моих недостаточно, чтоб ее понимать. А среди поэтов династий Хань и Цзинь нет стихотворца более замечательного, чем Сыма Сян-жу, как по напевности стихов, так и по изысканности стиля.

Я шутливо заметил:

— Полагаю, что отнюдь не цитра влекла Вэнь-цзюнь к Сыма Сян-жу [41] , не так ли?

И мы снова разразились хохотом.

Я по натуре простосердечен, несдержан и поступаю по велению чувства, в Юнь, напротив, преобладало рассудочное начало—словно наставник-конфуцианец, она ревностно исполняла принятые правила поведения, если мне случалось принести ей платье или оправить рукав, всякий раз слышал: «Виновата», а принимая от меня полотенце или веер, она- непременно вставала.

В конце концов мне это надоело и однажды я сказал ей:

— Уж не собираешься ли ты связать меня веревкой благочестия? Пословица гласит: «Чересчур благочестивый всегда лжет».

У Юнь заалели щеки, и она горячо возразила:

Зачем называть ложью обычную вежливость и проявление уважения?

Истинное уважение и почитание в сердце, а не в пустой условности.

Юнь возразила:

— На свете нет для человека никого ближе отца и матери, так может ли уважение к ним, как ты говоришь, носимое в сердце, внешне проявиться в дерзости или беспутстве?

Я сдался:

— Да я пошутил.

Юнь, однако, не успокаивалась.

— Разлад в семье как раз и начинается с необдуманной шутки. Если бы я знала, что когда-нибудь ты рассердишься на меня из-за пустяка, я уже сегодня умерла бы с горя.

Я привлек Юнь к себе, приласкал, и на ее лице заиграла улыбка. С той поры слова «прошу прощения», «виновата» стали для нас обычными, вроде служебных слов в грамматике. Точно Лян Хун и Мэн Хуан [42] , мы были вежливы друг с другом в течение всех двадцати четырех лет нашей совместной жизни.