Чтение онлайн

— «Чертовщина» — она, а не оно, — поправила Анна.

— Какая хрен разница...

— Но ведь все уже тысячу раз, наверное, обо всем этом перетерли по кухням и тусням, — с неожиданным истерическим надрывом в голосе вступила в беседу дева Шизгариэль. — Все уже обо всем договорились и все для себя выяснили. Какой понт говорить об этом здесь и сейчас?!

— Так ведь никто ничего толком так и не знает, — развел руками Колонель. — А те, кто знает, не говорят. Темнят по углам... как это у нас водится — чтобы не баламутить народ попусту.

— А чего его баламутить? И так уже все мутное кругом... — обронил Астеник.

— Да и кому темнить-то? — добавил Носатый. — Попрятались все... По ящику либо полосы, либо какая-то несусветная байда, вроде «Царской невесты»... типа позитивный образ Малюты Скуратова как обличителя боярской сексуальной распущенности!

— А у нас ни с того ни с сего вдруг «Чапаева» начали крутить! — сказал Поре Мандон. — И крутили с семи утра до поздней ночи — я за нетбуком сидел, прикалывался.

— Наизусть, поди, выучил? — спросил Колонель с отеческой улыбкой.

— Крррасиво идут! — мечтательно зажмурившись, произнес Астеник.

— Интелихейция... — добавил Носатый.

— Хрен с ней, давай психическую, — откликнулся машинист.

— «Чапаев» еще куда ни шло, — сказал Носатый. — А вот в Нижних Вершках, я слышал, вдруг зафигачили «Полное руководство по занятию любовью», причем в нескольких сериях, с переводом...

— Ага, жизненный тонус захотели поднять в массах!

— Рождаемость простимулировать!

— А я, воля ваша, иной раз даже и скучаю по прежним дикторам, — признался Колонель. — Что там с ними, живы ли, нет ли...

— Ну да, я тоже скучал, — оскалился Астеник. — А тут однажды прохожу мимо телевизора — он у меня круглосуточно включен, Мало ли... воздушная тревога, то-се... а там сидит Беня Головизнин, наше местное новостное светило... он всегда заканчивал важно так: «С вами был Ве-ни-а-мин Головизнин!», но его весь город иначе как «Беня Голопиздин» не называл... пардон за мой французский, но из песни слова не выкинешь... сидит, значит, наш Беня — небритый, с опухшим портретом, башка три дня немыта, но все равно в костюме, при галстуке... то есть, какой на нем костюм, судить трудно, видно только пиджак до пояса, а уж что там ниже, одному богу известно... говорят, раньше дикторши в джинсах и шлепанцах сидели, а те, что помоложе, в жаркое время года и вовсе в шортах...

— Ты про Беню давай, а не про дамские труселя!

— Тоже богатая тема...

— Ну так пускай эту закончит, потом на твою перейдем...

— Ага, вот, значит... Сидит это он и смотрит на меня мутным взглядом, и понятно, что пил по-звериному с месяц, не меньше... а потом вдруг говорит своим классическим баритоном: «Если вы ждете, что сейчас я поведаю вам о совещании у губернатора по поводу ремонта дорог, то глубоко заблуждаетесь. Губернатор еще на прошлой неделе под покровом ночи съе...» кгхм... ну, в общем...

— Да понятно, давай дальше!

— Ага... Беня-то все произнес как есть, без бип-бип... в том смысле, что «...удрал в неизвестном направлении, по слухам — на Мальту, где у него особняк и бизнес. Хотя возникает вопрос, каким образом, в свете последних событий, этот му...» кгхм...

— Мудак, — без церемоний подсказала дева Шизгариэль.

— Ага... «каким образом он до упомянутой Мальты доберется, если доверять свою жо...» кгхм...

— Жопу! — в два голоса подхватили злокозненные фейри.

— «...задницу воздушному транспорту сейчас не рискнет никто, у кого на плечах голова, а не...» э-э...

— Жопа! — со смехом донеслось уже со всех сторон.

— Нет, Беня другое слово ввернул... вроде как лекарство при простуде, — Астеник защелкал пальцами, пытаясь припомнить. — А, вот — эфедрин!

— При чем тут лекарство? — поразился Колонель.

— Ну, Беня так сказал...

— Афедрон, — не выдержал я.

— Во, точно! Афедрон... А что это такое?

— Задница, — разъяснил я. — По-древнегречески. Как там у Матфея... Иисус говорит своим апостолам: не понимаете, что ли, олухи, что «...всяко, еже входит во уста, во чрево вмещается и афедроном исходит?» [68]

— Оказывается, и сын божий утверждал, что все-то у людей случается через жопу, — промолвил Колонель раздумчиво. — Чему же мы сейчас удивляемся?

— Не помню такого, — нахмурилась Анна. — А Священное Писание я хорошо знаю.

— В перевод с церковно-славянского на русский было внесено изрядное количество политкорректных новаций, — усмехнулся я.

— Глупости! — сказала она сердито.

— Особенно если принять во внимание, что и церковнославянская версия была переводом со староболгарского, на котором говорили в своих кругах Константин Философ и старший брат его Михаил [69] , а тот в свою очередь наследовал древнегреческому, и на всех этапах аутентичность версий имела устойчивую тенденцию к снижению...

— Откуда вам знать!

Откуда... Не объяснять же ей, что я лично присутствовал при сочинении одного из четырех канонических евангелий и по крайней мере трех апокрифов, об утрате которых жалею до сих пор!

Пока мы с Анной пикировались на ходу, остальные довольно пасмурно безмолвствовали. Машинист Хрен Иванович убежал далеко вперед, между тем как Носатый порядочно отстал, и в том, что мы так растянулись по лесу, не было ни грана целесообразности.

— Стоим, — приказал я негромко.

Подчинились все, с охотой и без лишних слов. Даже Колонель, который выглядел намного властнее и старше меня (что ни в коей мере не соответствовало действительности). Хрен Иванович, обнаружив, что остался в одиночестве, спохватился и вразвалочку подтянулся к общей группе.

— Хрен ли стормозили-то? — бормотал он.

— Вас ждем, — ответила дева Шизгариэль.

— Меня... я что — главный, что ли...

На фоне ею понемногу сходящего на нет бухтежа, густо пересыпанного «хренами» и прочими экзотическими овощными культурами, я прогнал короткую, но содержательную речь.

— Прошу всех слушать и не задавать лишних вопросов. Просто примите сказанное как данность, которую необходимо держать в уме, если есть желание выжить и дойти туда, куда хочется. Сейчас утро, впереди день, и у нас есть только это короткое светлое время суток, чтобы найти какое-нибудь подходящее укрытие и отсидеться до прихода темноты. Вечером, не говоря уже о ночи, мы совершенно беззащитны перед каждым, кто вздумает с нами расправиться.

Поре Мандон разинул было рот, чтобы задать какой-то вопрос — очевидно, о том, кому мы на фиг уперлись с нами расправляться. Я пресек его намерение указательным пальцем, направленным точно в веснушчатый нос.