Шевалье де Мезон-Руж (другой перевод)
Шрифт:
Замыкали шествие несколько гвардейцев национальной гвардии во главе с лейтенантом. А первым, чтобы указать комиссии дорогу, поднимался Симон, лживо улыбаясь, держа в одной руке кивер, подбитый медвежьим мехом, а в другой — колодку.
Они вошли в довольно темную, но просторную комнату, в глубине которой на кровати застыл в полной неподвижности молодой Людовик. Когда мы видели этого несчастного ребенка, убегавшего от разъяренного до состояния зверя Симона, тогда в нем ощущались жизненная сила человека, протестующего против недостойного поведения сапожника Тампля. Он убегал, кричал, плакал: то есть боялся; а значит — страдал и — надеялся на лучшее.
Сегодня же страх и надежда исчезли. Несомненно, страдание осталось. Но даже если оно и было, то ребенок — мученик, которого заставляли таким жестоким способом платить за ошибки родителей, ребенок-мученик прятал его в самой глубине своего сердца и скрывал его под видом полной отрешенности и безмолвия.
Он даже не поднял голову, когда к нему подошли члены комиссии. Они же без всякого вступления взяли стулья и расселись: общественный обвинитель — в изголовье кровати, Симон — в ногах, секретарь — у окна, гвардейцы — немного в стороне и в полутьме.
Те же из присутствующих, кто с некоторым интересом или даже любопытством рассматривал маленького узника, заметили бледность ребенка, его странную полноту, скорее отечность, опухшие сгибы его ног и суставов.
— Этот ребенок очень болен, — сказал лейтенант с такой уверенностью, которая заставила повернуться к нему Фукье-Тэнвилля, уже приготовившегося к допросу.
Маленький Капет поднял глаза и посмотрел в полутьме на того, кто произнес эти слова, прозвучавшие как сочувствие. Ребенок узнал в нем молодого человека, который однажды во дворе Тампля помешал Симону избить его. Мягкие и умные искорки вспыхнули в его темно-голубых глазах. И тут же исчезли.
— Так это ты, гражданин Лорэн, — произнес Симон, стараясь привлечь внимание Фукье-Тэнвилля к другу Мориса.
— Да, я, собственной персоной, гражданин Симон, — ответил Лорэн с непоколебимым апломбом.
И поскольку Лорэн хотя и был всегда готов к встрече с любой опасностью, но напрасно не искал ее, то он воспользовался стечением обстоятельств, чтобы поприветствовать Фукье-Тэнвилля. Общественный обвинитель ответил ему.
— Ты заметил, гражданин, что ребенок болен? — спросил Тэнвилль. — Ты врач?
— По крайней мере, я изучал медицину, хотя я и не врач.
— И что же с ним?
— Какие симптомы болезни?
— Да.
— Я нахожу, что у него отекли щеки и глаза, руки худые и бледные, колени распухшие. И если бы я проверил его пульс, то уверен, что насчитал бы 85–90 ударов в минуту.
Ребенок, казалось, даже не слышал перечня своих мук.
— И как наука определяет состояние узника? — спросил общественный обвинитель.
Лорэн почесал пальцами кончик носа, прошептал:
Хотят заставить справедливо говорить меня, Но нет желания во мне произносить слова.Потом громко добавил:
— Честное слово, гражданин, я ведь мало знаю о режиме маленького Капета, чтобы ответить… Однако…
Симон внимательно прислушался, исподтишка засмеявшись, радуясь тому, что его враг почти скомпрометировал себя.
— Однако, — продолжал Лорэн, — мне кажется, что он мало занимается физическими упражнениями.
— Да уж, — согласился Симон, — маленький негодяй не хочет больше ходить пешком.
Ребенок остался безразличным к реплике сапожника.
Фукье-Тэнвилль поднялся, подошел к Лорэну и о чем-то совсем тихо поговорил с Ним.
Никто не слышал общественного обвинителя, но всем было ясно: беседа скорее напоминала допрос.
— О! Ты так думаешь, гражданин? Это довольно тяжело для матери…
— Во всяком случае, мы сейчас все узнаем, — уточнил Фукье. — Симон утверждает: ребенок сам рассказал ему об этом. И если понадобится — повторит рассказ.
— Это было бы мерзко, — сказал Лорэн, — но в конце концов вполне возможно: Австрийка не защищена от греха, а права она или нет, меня не касается… Из нее уже сделали Мессалину [65] . Но этого, видимо, мало и из нее хотят сделать еще и Агриппину [66] . Это, думаю, уже слишком.
65
Мессалина — первая жена римского императора Клавдия, известная своим распутством, мать Британика и Октавии, убита в 48 году.
66
Агриппина — мать Нерона, властолюбивая интриганка. В третьем браке вышла замуж за своего дядю императора Клавдия, заставила его усыновить своего сына, потом отравила Клавдия, чтобы усадить на трон Нерона. Но тот сперва попытался утопить ее, затем приказал центуриону убить. «Бей в живот», — сказала она, будто хотела наказать свое чрево за то, что носила в нем подобного монстра.
— Так доложил Симон, — безразлично ответил Фукье.
— Я и не сомневаюсь, что Симон мог это сказать… Есть люди, которых не останавливает никакое обвинение, даже самое немыслимое… Но не считаешь ли ты, — продолжал Лорэн, пристально глядя на Фукье, — не считаешь ли ты, человек умный, порядочный, влиятельный, что спрашивать ребенка о таких подробностях, которые приказывают уважать естественные и священные законы природы, спрашивать о таком, все равно, что оскорблять все человечество в лице этого ребенка.
Общественного обвинителя не рассердил монолог. Он вытащил из кармана записку и протянул ее Лорэну.
— Конвент приказал мне информировать его, — сказал он. — Остальное меня не касается, и я проинформирую Конвент.
— Да, согласился Лорэн, — если ребенок признается…
Молодой человек с отвращением покачал головой.
— Впрочем, — продолжал Фукье, — мы располагаем не только доносом Симона. Смотри, вот общественное обвинение.
И Фукье вытащил из кармана другую бумагу.
Это был один из номеров газеты, которую называли «Папаша Дюшен», составленный Эбером.
Подобное обвинение, действительно, содержалось во всех опубликованных в газете письмах.
— Это написано, даже напечатано, — сказал Лорэн. — Но это неважное доказательство. Я поверю лишь тогда, когда сам услышу рассказ, увижу, что он это говорит сам, без угроз, то…
— Что?
— То, несмотря на Симона и Эбера, я все равно буду сомневаться, как и ты.
Симон с нетерпением следил за разговором. Этот презренный не знал о той силе, которую порой оказывает случайный взгляд, выхваченный из толпы, выражай он симпатию или неожиданную ненависть. Иногда эта сила отталкивает, иногда притягивает, заставляя подчиниться, и нередко она неудержимо сближает людей.
Так Фукье, почувствовав отчуждение, несогласие во взгляде Лорэна, хотел, чтобы его понял лейтенант.
— Сейчас начнем допрос, — сказал обвинитель. — Секретарь, возьмите перо.
Секретарь уже написал начальные фразы протокола и ждал, как и Симон, как и Анрио, как все присутствующие, когда же закончится беседа между Фукье-Тэнвиллем и Лорэном. Только сам ребенок, хотя в этой сцене он был главным действующим лицом, держал себя совершенно безучастно. Его взгляд, зажегшийся на мгновение после слов Лорэна, опять потускнел.