Чтение онлайн

— Тишина! — предупредил Анрио. — Сейчас гражданин Фукье-Тэнвилль начнет допрос ребенка.

— Капет, — спросил обвинитель, — ты знаешь, что стало с твоей матерью?

Мраморно белое лицо маленького Людовика залилось краской. Но ответа не последовало.

— Ты слышал меня, Капет? — повторил обвинитель.

То же молчание.

— О, он прекрасно слышит, — вмешался Симон. — Он молчит, как обезьяна, из страха, чтобы ее не приняли за человека и не заставили работать.

— Отвечай, Капет, — проговорил Анрио. — Тебя допрашивает комиссия Конвента. Ты должен подчиниться законам.

Ребенок побледнел, но ничего не ответил.

Симон яростно махнул рукой. У глупых низменных натур ярость проявляется такими же отвратительными признаками, как и опьянение. — Ты заговоришь, волчонок? — завопил он, грозя ребенку кулаком.

— Замолчи, Симон, — прервал Фукье-Тэнвилль, — тебе слово никто не давал.

Выражение, которое он привычно употреблял в революционном трибунале, вырвалось само по себе.

— Ты понял, Симон, — подхватил Лорэн, — тебе не давали слова. Вторично слышу, как тебя останавливают. В первый раз это было, когда ты обвинял дочь Тизона и с удовольствием помог отрубить ей голову.

Симон замолчал.

— Мать любила тебя, Капет? — спросил Фукье.

И снова молчание.

— Говорят, что нет, — не сдавался обвинитель.

Нечто вроде смутной улыбки скользнуло по губам ребенка.

— Но ведь он мне говорил, — завопил Симон, — что она его слишком любила.

— Видишь, Симон, как это досадно, когда маленький Капет, такой разговорчивый наедине, перед всеми вдруг становится немым, — бросил Лорэн.

— Ох, если бы мы были одни! — проскрипел зубами Симон.

— Да, если бы вы были одни… Но, к счастью или к несчастью, вы не одни. Иначе ты, Симон, достойнейший патриот, тут же бы взгрел бедного ребенка. Не так ли? Но ты не один и не осмелишься, мерзкое существо, это сделать перед всеми нами. Перед честными людьми, помнящими, что наши предки, на которых мы стараемся быть похожими, уважали всех слабых. Не осмелишься, потому что ты не один, да и не храбрец ты, «достойный человек», способный драться только с малыми детьми.

— О! — прошипел Симон, вне себя от ярости.

— Капет, — спросил Фукье, — ты признавался в чем-нибудь Симону?

Взгляд ребенка был полон иронии, не поддающейся описанию.

— Говорил ли ты ему что-нибудь о своей матери? — добивался обвинитель.

Теперь взгляд ребенка выражал презрение.

— Отвечай: да или нет, — воскликнул Анрио.

— Отвечай: «да»! — заорал Симон, замахиваясь колодкой на ребенка.

Ребенок вздрогнул, но даже не шевельнулся, чтобы уклониться от удара.

Присутствующие не смогли сдержать возгласов отвращения. Лорэн же бросился вперед и до того, как Симон успел опустить руку, схватил его за запястье.

— Оставь меня! — взревел Симон, становясь от бешенства пунцовым.

— Хорошо, — изменил подход Фукье. — В том, что мать любит свое дитя, нет ничего дурного. Но скажите-ка мне, Капет, каким именно образом твоя мама любила? Это может быть полезно для нее.

При мысли о том, что он может быть полезен для своей матери, юный узник вздрогнул.

— Она любила меня так, как мать любит своего сына, сударь, — сказал он. — И здесь не может быть никаких других способов ни для матерей, которые любят своих детей, ни для детей, которые любят свою мать.

— А я утверждаю, змееныш, я утверждаю, что ты мне говорил, как твоя мать…

— Тебе, наверное, приснилось, — спокойно перебил его Лорэн, — должно быть тебя мучали кошмары, Симон.

— Лорэн! Лорэн! — проскрежетал зубами Симон.

— Да, Лорэн, ну и что. Ты не можешь любить Лорэна, который всегда ставит на место людей, теряющих от злости честь и совесть. Но тебе и не донести на него за то, что он удержал твою руку. Произошло это перед генералом Анрио и гражданином Фукье-Тэнвиллем, а уж они далеки от «умеренных». Вот и получается, что даже нельзя донести, чтобы его гильотинировали, как Элоизу Тизон. Досадно, и даже очень досадно, но это так, бедный Симон!

— Ну, погоди! Ну, погоди! — с усмешкой гиены перебил Симон.

— Да, дорогой друг, — отозвался Лорэн, — но надеюсь, с помощью Разума!.. Ага, ты ожидал, что я скажу: с помощью Бога? Так вот, надеюсь, с помощью Разума и моей сабли, вывернуть твои внутренности. Но сейчас отойди, Симон, ты мешаешь мне смотреть.

— Разбойник!

— Замолчи, ты мешаешь мне слушать.

И взглядом Лорэн уничтожил Симона.

Симон сжал кулаки, черными разводами на которых он гордился. Но только этим ему и пришлось ограничиться.

— Теперь, когда ребенок заговорил, — предположил Анрио, — он, конечно, ответит и на другие вопросы. Продолжай, гражданин Фукье.

— Ты будешь дальше отвечать? — спросил Фукье.

Ребенок промолчал.

— Ты видишь, гражданин, ты видишь! — сказал Симон.

— Упорство ребенка удивительно, — сказал Анрио. невольно взволнованный этой настоящей королевской твердостью

— Ты получил плохой совет, — заметил Лорэн.

— От кого? — спросил Анрио.

— Да от его «хозяина».

— Ты меня обвиняешь? — воскликнул Симон. — Ты на меня доносишь?.. Ах так, это занятно…

— Постараемся воздействовать на него добротой, — сказал Фукье.

Повернувшись к ребенку, который сидел с совершенно безучастным видом, он посоветовал:

— Ну, дитя мое, отвечайте национальной комиссии, не усугубляйте свое положение, отказываясь от полезных объяснений. Вы говорили гражданину Симону о материнских ласках, каким образом и в чем именно выражались эти ласки, как она любила вас?

Людовик обвел всех взглядом, который задержался на Симоне и наполнился ненавистью, но по-прежнему молчал.

— Вы считаете себя несчастным? — спросил обвинитель. — Вы живете в плохих условиях, вас плохо кормят, с вами плохо обращаются? Вам бы хотелось больше свободы, больше всего того, к чему вы привыкли, другую тюрьму, другого охранника? Вы хотите лошадь для прогулок? Вам нужно общество детей, ваших сверстников?

Людовик хранил глубокое молчание, которое он нарушил только однажды, чтобы защитить свою мать.