Чтение онлайн

Я открываю нашу переписку с Дэном, раздумываю секунду. Если я отправлю все те фотки ему — он изойдет на слюну. Завалит меня пошлыми сообщениями. Вероятно, даже найдет. Он, видимо, уже отошел от шока, придумал план, как и где может со мной видеться, не боясь, что нас спалит одна из его бесконечных баб, поэтому второй день атакует меня просьбами встретиться. Я морожусь, пишу, что у меня все очень нервно и прошу время на адаптацию. Прислать ему сейчас эти фотки — значит помахать красной тряпкой перед мордой быка.

Хотя, кого и зачем я обманываю?

Мне просто не нужен ни Дэн, ни его слюни, ничего.

А тот, чьи нужны, положил на меня болт.

Лори всегда звонит мне плюс-минус в этих числах месяца. Мы же деловые люди, всегда наперед договариваемся, обсуждаем делали, уточняем, нет ли каких-то проблем. Плюс какие-то милые уточнения про подарки, игрушки, одежду для Стаси. Все, как всегда. Как будто мы живем на разных улицах, а не в разных странах.

В этот раз она тоже не приедет — предупреждает всегда с небольшим напряжением, как будто даже спустя столько времени переживает, что мы с ее мужем все-таки решим устроить маленькую войну.

Семь.

Семь месяцев без случайных касаний, без возможности читать эмоции с лица, а не с холодного экрана телефона.

Я закрываю книжку, которую читал Стаське, потому что чувствую ее спокойное сопение у меня под подмышкой. Не спешу отползать, глажу ее по голове и вспоминаю, как она сказала первое «папа» после трехмесячного молчания. В этом долбаном мире очень мало вещей, способных меня задеть, но Стаська — мое очевидное уязвимое место.

И Лори.

Которая замужем, да.

Обожает своего придурка и близняшек.

Поэтому, я прячу и защищаю их обеих, хотя одной это абсолютно не нужно. Я привык не показывать, когда что-то ломает внутри. В детстве это спасало. Потом стало привычкой. Потом — стилем. Сейчас — броней. И моим «дорогим костюмом», под которым сидит и скалится мой личный Цербер.

Когда-то он был главным, а теперь я изредка выпускаю погулять эту псину, потому что надел на нее строгач, намордник и стальную цепь. Потому что я руковожу ей, а не наоборот.

Когда-то я был другим. Не то чтобы хуже, просто… живущим иначе. На инстинктах. Деньги пришли ко мне быстро, и вместе с ними — вседозволенность. Я кайфовал. Все удовольствия в жизни — на ладони, хули там — бери, наслаждайся.

Тачки, спонтанность, изнанка мира, о которой просто не узнаешь, пока не докажешь, что можешь играть в игры с жизнью.

Адреналин.

От него цепляло, как от наркотика.

Первый миллион — и уже думаешь, что неприкасаемый. Пятый — и реально начинаешь быть неприкасаемым. Начинаешь устраивать себе испытания на прочность. Чтобы убедиться: да, ты все еще здесь, еще что-то там чувствуешь. Я проверял себя. День за днем. Кто-то бухает, кто-то ебётся, кто-то покупает себе футбольный клуб. Я играл в «испытай себя на прочность». Без правил.

Сейчас не играю. Вышел. Не потому что устал. Потому что иначе сдох бы.

Потому что у таких, как я, нет дополнительного тормоза и второй жизни. И я, в отличие от большинства, это понял.

Но Лори — это не про вторую жизнь. Это про то, что я вообще, оказывается, могу жить.

Когда впервые почувствовал, что влетел в нее, был уверен, что это просто подмена понятий. Что мне интересно, но на этот раз чуть больше, чем обычно. А потом понял — хуйня случается. И вот уже меня кроет от того, как она смотрит, как не боится, как говорит мне «нет» — четко, с вызовом. Потому что до нее «нет» не говорил никто. Потому что до нее я в принципе не спрашивал и отфутболивал женщин еще на подлете. Не хотелось, не вставляло. Деньги и власть дрючили мое сердце намного приятнее. Отношения — ок, «я тебя люблю, пошли дальше» — нахуй. Выключаю это, и иду дальше.

А ее выключить так и не смог. Заигрался. Переиграл сам себя.

В башку лезет та ночь в больнице. Как лечу в реанимацию как дурной — через все светофоры, с такой дырой в груди, что через нее сквозняк. Как останавливаюсь на бегу, врезаюсь в слова Шутова как в бетон: «Лори, или ты ко мне — или я за тобой…». Как понимаю, что невозможно потерять чужую женщину, но я, долбоёб, каким-то образом смог.

Я не рефлексирую. Не из тех, кто пиздострадает с гитарой под дождем. Я просто знаю, что все, что мог — я дал. Без соплей, без истерик. Уйти, если тебя не выбирают — не слабость. Это контроль. А у меня с этим теперь полный порядок.

Просто… семь месяцев без «глаза в глаза» — это хуево.

Потому что я позволяю ей до сих пор болеть во мне. Потому что могу отпустить, но не хочу.

Говорят, что первая любовь — особенная. Ее типа помнишь до старости. Моя случилась в тридцать шесть, а ощущается как будто пройдет сквозь мою жизнь кометой — от рождения до гроба.

Стаська ёрзает, крутится, пытаясь прижаться сильнее. Я обхватываю ее руками, грею, лыблюсь как придурок, когда дочка смешно шевелит кончиком носа, закидывает на меня руку. Очень по-собственнически.

Барби во сне делала так же. Когда я выбирался из постели, а потом снова возвращался — тут же жалась, как будто ей было очень холодно. И тогда она точно была кем-то другим. Девочкой, запивающей мясо шампанским. Огрызающейся: «А тебе не все равно?» как будто я мудачье какое-то, ей-богу. Мне интерес этот ребус — нужно признаться. Мне здесь так «вкусно» пахнет проёбом — моим или ее, пока не понимаю.

Дождавшись, пока дочка уснет покрепче, потихоньку встаю, подкладываю вместо себя игрушку, укрываю одеялом.

Выхожу.

Делаю пару поздних звонков, решаю еще один вопрос с проклятыми отелями.

Гельдман слился, что заметно ускорило процесс и убрало вообще все непонятки. В десятых числах февраля полечу подписывать очередной успешный успех.

Курю я редко, это вот прямо по «особенным» случаям, когда тупо надо.

Сегодня почему-то такой.

Выхожу на крыльцо, пофиг, что январь — в домашних штанах, футболке.

Затягиваюсь, трогаю волосы, прикидывая, что надо бы подстричься. И рожу уже два дня не брил — скоро даже колоться перестанет. Перебираю в голове все дела на завтра и решаю, что просто махну со Стаськой на конюшни. Она теперь очень любит там бывать, потому что часть места занимают вольеры с животными на реабилитации. После того, как сдох ее любимый корги и дочка три дня рыдала не переставая, я дал себе обещание, что больше никаких, блядь, домашних животных и никаких смертей на глазах у Стаськи. Вырастет — пусть сама решает, нужна ли ей эта бомба замедленного действия прямо в сердце, а пока — пусть развлекается с маленьким зоопарком за городом. Там сейчас здоровенный филин, косуля, две выдры (Стаська от них в восторге) енот и вчера привезли каракала, но с ним прям что-то совсем не хорошо. Была сова — доча принимала героическое участие в том, как ее отпускали на волю. Есть еще кабан, но эта скотина прижилась и на свободу, и подножный корм вообще, по ходу, не собирается.

Ощущение дыма в легких мне категорически не нравится, но от него все как-то немного… немеет что ли. И смотреть на реальность через сизую дымку — легче.

Я проверю сообщения, открываю нашу с Барби переписку и разглядываю ее фотки.

Она прямо как под мои хотелки. На двести полных ёбаных процентов — тело, повадки, острый язык. Как отдается. И как ни хрена не стесняется. Как ругается, когда я ее натягиваю.

Пирсинг этот в соске — меня просто вставило.

Вспоминаю — и «душа» радуется.