Чтение онлайн

— Ты же знаешь, что между ними случилось? — Вопрос Гельдмана резко переключает меня на другие мысли. — Между Вадиком и твоим отцом?

— Авдеев украл у него деньги.

Сейчас это даже просто вслух смешно произносить, но до встречи с Вадимом я свято верила именно в эту версию событий. Просто два бизнесмена, просто один не захотел уступить другому свое место у кормушки, просто другой в отместку трахнул его жену, а потом — его бизнес. А чтобы правда осталась где-то там, просто избавился от него как от самого главного свидетеля. Но что Авдеев мог забрать у моего оцта? Десять, может быть, двадцать миллионов? Это для него так же унизительно, как тырить мелочь у попрошайки на паперти.

— Нет, девочка, деньги вообще не при чем. По крайней мере, не Серегины деньги. Твой отец, Крисочка, чуть не лишил Вадика самого дорогого, что у него есть — его драгоценной дочурки. Буквально.

Я чувствую боль от слишком острых мурашек на коже.

Как будто из меня наружу лезут иглы — каждая ощущается как натуральный прокол.

Гельдман рассказывает и рассказывает — про похищение, про то, гранату, про то, что девочка только чудом не превратилась в мясной фарш.

Я смотрю на свои аккуратно сложенные на коленях ладони — совсем как у прилежной школьницы. Но не потому, что так себя ощущаю — просто не могу пошевелиться. Как будто из всех органов, которые еще не подняли против меня бунт, остались только слух и зрение. Я даже мизинцами пошевелить не могу, хотя пытаюсь.

Не чувствую ни рук, ни ног.

Тошнота подступает с новой силой.

— Как думаешь, что Вадик сделает, когда узнает, что Красавица Кристина Барр, которая греет ему постель и насасывает для вдохновения, и Кристина Таранова — дочка человека, который чуть было не лишил его самого драгоценного — это одна и та же хитро выебанная сука? — Гельдман смотрит на меня с откровенным садистским удовольствием. — Он тебя уничтожит, курочка. Медленно и со вкусом. И никто ему слова поперек не скажет. Потому что… Авдеев будет в своем праве — око за око, зуб за зуб, дочку за дочку.

Вместо мыслей в моей голове звенящий вакуум.

Я знала, что играю с огнем. Но даже не представляла масштабов пожара.

— И, кстати, в отличие от Серёги, Вадик не дилетант и умеет красиво убирать неугодных людей. Так что, если вдруг ты когда-то решишь совершить большую глупость, наебать меня и свалить — очень не советую этого делать. Длинные руки Вадимки дотянутся до тебе в любой точке мира, потому что тогда у меня не останется ни единой причины хранить твой маленький сучий секрет.

— Так что, крестница, — Гельдман вальяжно откидывается на спинку кресла, его голос снова становится почти добродушным, — не советую играть в свои кукольные игры с людьми, которые таких как ты щелкают как семечки. Помогаешь мне — и никто не узнает твой маленький секрет. А я, так уж и быть, помогу тебе свинтить до того, как Вадик узнает, кто у него крысятничал.

— Дядя Боря, вы же только что сами сказали, что у Авдеева длинные руки, — сглатываю, подавляя уже третий по счету приступ рвоты, от которого в гортани остается противный кислый, режущий как бритва, привкус.

— Ну так и я не хер с горы, — фыркает Гельдман. — Тоже кое-что умею, кое-кого знаю.

«Просто первый тебя уберу, чтобы замести ведущие ко мне следы», — вот так на самом деле звучат его слова.

Но я же тупорылая курочка с мозгом как у аквариумной рыбки — поэтому делаю вид, что меня устраивает такой обмен.

— Просто информация? — уточняю «для галочки».

— Все, что сможешь достать. — Кивает. Тянет свой дорогущий коньяк. — Принесешь мне. И будешь делать это регулярно. А я, в свою очередь, позабочусь, чтобы Вадик оставался в святом неведении относительно некоторых… интересных фактов твоей биографии. А потом — ты просто филигранно испаришься со всем баблом, которое успеешь насосать своим хорошеньким ротиком.

Я ненавижу Гельдмана так сильно, как никогда никого не ненавидела. Ненависть к Вадиму (которую я вынашивала в себе два года — как беременная слониха), просто ни о чем, в сравнении с тем, как мне хочется выцарапать «любимому крестному» его поганые глаза.

Но вместо этого я киваю. Медленно, почти незаметно.

Внутри все кричит: «Нет! Никогда! Я не предам его! Я не смогу!»

Но губы шепчут:

— Хорошо. Я попробую.

«Попробую». Какое жалкое, ничтожное слово.

Гельдман доволен, получил, что хотел — еще одну марионетку, еще один рычаг давления в своей грязной игре.

А я… Я просто выиграла немного времени. С которым я пока даже не знаю, что делать.

— Вот и умница, Крисочка. Я всегда знал, что ты девочка сообразительная. Не зря Сергей тобой гордился. — Он сально усмехается, уже даже не скрывая, что пялится на мои ноги. — Ну, по-своему, конечно.

Я первой дергаюсь на ноги, слишком резко.

Гельдман следит, снова хмыкает, допивает коньяк и поднимается следом.

— Запиши номер, — выразительно ждет, пока я достану телефон, под диктовку запишу проклятые цифры. — Скидывай туда любую информацию, но если будет что-то важное — лучше звони и мы договоримся о встрече.

Я подписываю номер первым, что приходит в голову — Марина-Ноготочки. Вадим никогда не предпринимал попыток залезть ко мне в телефон, но хотя бы в чем-то я стараюсь быть осторожной.

— Это номер моего секретаря, — как будто читает мои мысли Гельдман. — Анжелочка умная девочка, она научена отвечать так, чтобы не вызывать подозрений.

Я с трудом выуживаю из себя что-то похожее на облегчение, хотя с каждой проведенной рядом с ним минутой мне становится только еще больше душно. Как будто объем моих легких за полчаса разговора скукожился до размеров теннисного мячика.

— Просто будь хорошей курочкой, — он наклоняется и почти по-отечески треплет меня по щеке холодной, как лед, ладонью, — не пытайся меня обмануть — и все пройдет гладко и безопасно.

А между строк читается очевидное: «Вздумаешь меня наебать — и тогда тебе точно пиздец».

— Кстати, Крисочка, — Гельдман делает широкий приглашающий жест, — можешь развлечься, если хочешь. Для моей любимой крестницы все напитки и закуски за счет заведения.

И с барского плеча толкает мне в ладонь гладкую черную фишку, номиналом в целую сотню. Она ощущается раскаленной, как будто вот-вот прожжет кожу до мяса и кости.

Он уходит, оставляя меня одну за столиком, в этом сверкающем, позолоченном аду. Я сижу еще несколько минут, не в силах пошевелиться.

В ушах все еще звучат его слова. Про отца. Про то, что он хотел убить маленькую, двухлетнюю дочку Вадима. Дочку, чей самодельный браслет из пластмассовых бус он носит на запястье рядом с золотым «Ролексом» и именно его, а не часы за несколько десятков тысяч евро считает главной своей главной драгоценностью. Авдеев меня за то, что я просто одной крови со своим отцом — размажет и не поморщится, а когда узнает, что я сменила фамилию и намеренно к нему просочилась…