Чтение онлайн

А потом, окончательно устав ото всех этих дел и бесконечного сидения в четырех стенах, я сбежала наверх, в детскую, где Ричарда как раз кормили завтраком.

Вряд ли на свете бывает нечто более перепачканное, чем младенец, который учится есть сам. И вряд ли бывает на свете зрелище более трогательное – но это при том условии, что вам не приходится кормить его самой. Ричард то и дело хватал неуверенными ручонками чашку с молоком и выплескивал его себе в лицо, хотя кое-что, по-моему, все же иногда попадало ему и в рот. Своими крошечными лапками он так крепко сжимал кусок хлеба с маслом, что превращал его в комок да так и ел, зажав в кулаке, словно какой-то маленький дикарь. Его перемазанное маслом, хлебными крошками и молоком личико, больше похожее на маску, радостно засияло при виде меня, и я в ответ тоже заулыбалась и сказала, обращаясь к няне:

– Ну, какой молодец! Уже сам кушает!

– Ваша правда, – откликнулась та, держа наготове мокрую салфетку и выжидая, когда Ричард завершит этот праздник чувств. – И он такой сильный! И такой умница!

– Оденьте его потеплее, и мы с ним поедем кататься в новой коляске, которую я только что купила. И вы тоже одевайтесь.

– Ну вот! – одобрительно сказала нянька Ричарду. – Хорошо покушал – получай развлечение!

Она дочиста вытерла ему мордашку и понесла в спальню, откуда тут же послышались его протестующие крики – его явно умывали и одевали для прогулки. Я ни во что не вмешивалась. Я грелась у огня, жарко горевшего в камине в детской, и с улыбкой слушала вопли сына, довольная тем, какие мощные у него легкие и сильный характер – весь в меня. Когда няня, наконец, вынесла его ко мне, он был одет, как я велела, зато бедная женщина вся вспотела и вид у нее был весьма растрепанный.

– Мама! – сказал мальчик и быстро пополз через всю комнату ко мне. Моя широкая юбка так и разлетелась веером, когда я, упав на колени, прижала малыша к своему лицу. Он нежно пошлепал меня по щеке маленькой пухлой ручкой и сосредоточенно посмотрел мне в лицо своими темно-голубыми глазами; в его взгляде была та чистая неколебимая любовь, какую способны дарить только очень маленькие и очень любимые дети. Я прижалась щекой к его теплой шейке, крепко его поцеловала и стала тихонько щекотать ему ребрышки и набитый молоком и хлебом с маслом животик, пока он не захлебнулся смехом и не попросил пощады.

Пока няня ходила за чепцом и шалью, а также запасным одеялом для малыша, я играла и забавлялась с Ричардом, словно и сама стала ребенком. Я пряталась за кресло и неожиданно, к полному восторгу мальчика, выскакивала оттуда, пугая его и вызывая его громкий смех. Я прятала за спиной куклу и заставляла Ричарда ее искать. Я переворачивала его вверх ногами и делала вид, что сейчас брошу на пол, а потом высоко его подбрасывала и притворялась, что не поймаю.

А потом я схватила его в охапку и понесла по лестнице вниз, прямо на конюшенный двор. В дверях мы столкнулись с Джоном, и он так и замер, увидев меня с ребенком, по-крестьянски посаженным на бедро, разрумянившуюся от любви и смеха. Я передала Ричарда няне и велела ей пойти с ним посмотреть лошадок.

– Спасибо за вчерашний подарок, – язвительным тоном сказал Джон. Он был смертельно бледен, и в целом вид у него был такой, словно накануне он напился в стельку.

– Пожалуйста, – ледяным тоном ответила я. – Можешь быть уверен: я постараюсь всегда обеспечивать тебя всем необходимым.

Губы его дрогнули.

– Беатрис, ради бога… Это же просто бесчеловечно! Нельзя так поступать со мной. Мне доводилось видеть, как люди куда лучшие, чем я, в итоге ползали, точно жалкие щенки, в собственной блевотине из-за того, что слишком много пили. Селия уверена, что меня можно вылечить; она обещала, что в доме больше не будет спиртного, что вы втроем обо всем договорились. Прошу тебя, не посылай мне больше бутылок!

Я пожала плечами.

– Если эти бутылки тебе не нужны, так не откупоривай их и не пей, – отрезала я. – Нельзя же из-за тебя заставить весь Сассекс соблюдать сухой закон. В доме всегда было и будет спиртное; где гарантия, что кто-то из слуг не принесет тебе стаканчик? Я не могу за всеми следить.

– Ты все можешь, Беатрис. И это по твоему приказу мне приносят вино, – сказал Джон с какой-то неожиданной, но все же надломленной силой. – Твое слово здесь – закон. Если бы ты захотела спасти меня, то легко запретила бы спиртное во всем поместье, и никто не посмел бы тебя ослушаться.

Я медленно раздвинула губы в улыбке и посмотрела прямо в его глаза с воспаленными красными веками.

– Это верно, – сказала я, сияя, как майское утро, – только я не стану запрещать в поместье спиртное, пока ты находишься здесь. Потому что мне доставляет удовольствие видеть, как ты убиваешь себя. И знай: тебе не будет покоя, пока я рядом. Каждый раз, как ты откроешь шкаф, или заглянешь под кровать, или полезешь за чем-то в буфет, прямо на тебя будет смотреть очередная бутылка. И вы с Селией ничем мне помешать не сможете.

– Я все расскажу Селии! – в отчаянии, точно ребенок, воскликнул он. – Я расскажу ей, что ты хочешь непременно меня уничтожить.

– Расскажи! – рассмеялась я обидным, издевательским смехом. – Беги скорей к Селии и пожалуйся ей на свою жену. А я скажу, что даже не видела тебя сегодня, что тебе все это просто примерещилось. И никакого порто я тебе не посылала, и винный погреб по-прежнему заперт, и, между прочим, это действительно так. Рассказывай кому хочешь и что хочешь, только тебе это все равно не поможет. Ничто не спасет тебя от пьянства, пока ты на моей земле! – победоносно закончила я и скользнула мимо него во двор.

Походка моя была легка и беспечна, как у девочки, когда я подбежала к няне и выхватила у нее из рук своего сына. Джон наверняка слышал, как Ричард радостно засмеялся, вновь увидев меня; наверняка слышал он и то, как я громко приказывала груму покрепче держать лошадей, пока мы с Ричардом садимся в двуколку.

Когда я взяла вожжи затянутыми в перчатки руками и слегка прищелкнула языком, трогая с места лошадь, то на мгновенье снова оглянулась и увидела, что Джон стоит на прежнем месте, еще более бледный и совсем понурившийся от безысходного отчаяния. Где-то в глубине души я испытала острый болезненный укол, видя его таким несчастным, побежденным, загнанным в угол. И тут же вспомнила, как он нападал на меня, как нежно обращался с Селией, и ревность, страх и бешеный мой нрав снова пробудились во мне и ожесточили мое сердце. Мне никогда не были свойственны полумеры. Да, когда-то я всем сердцем любила этого человека, но теперь я его ненавидела и боялась. Я чуть громче щелкнула языком, понукая коня, мы проехали мимо Джона и покатили дальше по залитой ярким зимним солнцем подъездной аллее.

Я вовремя перехватила Джона. Пока я ездила кататься, он, естественно, с глазу на глаз переговорил с Селией, и я, вернувшись, сразу заметила ее лицо в окне гостиной. И я ничуть не удивилась, когда Страйд явился прямо на конюшенный двор с устным посланием от нее. Страйд вежливо стоял поодаль и ждал, пока я держала Ричарда, которому хотелось погладить лошадку по морде, и пока я угощала ее зерном, припасенным в кармане; лишь после этого он сообщил, что леди Лейси выражала желание немедленно переговорить со мной, если мне будет это удобно. Я кивнула, еще разок обняла Ричарда, велела ему непременно съесть все, что ему дадут на обед, и быстрым шагом направилась в гостиную.

Селия шила, устроившись на широком подоконнике, и лицо ее опять казалось очень бледным и усталым.

– Добрый день, – радостно сказала я. – Извини, я прямо с конюшенного двора, и от меня, должно быть, еще пахнет конским потом. Я бы хотела до обеда успеть вымыться и переодеться.

Селия кивнула с улыбкой, которая, впрочем, в ее глазах так и не отразилась, и спросила:

– Беатрис, ты сегодня видела Джона?

– Видела мельком, но с ним не разговаривала, – мгновенно ответила я самым непринужденным тоном. – Мы встретились на лестнице, но я спешила, потому что Ричард с няней меня уже ждали.