Чтение онлайн

– Просто не могу себе представить. А ты, Беатрис?

– И я не могу, – кратко ответила я. – Может быть, доктор Роуз считал, что ты недостаточно здоров, чтобы получать письма из дома. Он же запретил все визиты к тебе, как ты, наверное, знаешь.

– Я догадывался, что должна быть какая-то причина того, почему мне никто не пишет и никто меня не навещает, – сказал Джон. Этот разговор напоминал мне поединок фехтовальщиков. Или какую-то бесконечную дуэль. Но я была слишком утомлена.

И я сдалась. Я была уже почти готова отказаться ото всех моих планов. И я, разумеется, страшно хотела, чтобы хоть один-единственный раз мне не нужно было контролировать каждый свой шаг.

– Прошу меня извинить, – сказала я, обращаясь к Селии. – Я что-то устала. Я, пожалуй, пойду к себе.

Я встала, и лакей бросился отодвигать мой стул. Гарри поднялся и предложил мне руку, чтобы проводить меня до двери, ведущей в западное крыло.

– Это ведь не из-за того, что Селия села на твое место? – спросил он, в очередной раз поражая меня своей недогадливостью. Но я слишком устала даже для того, чтобы сделать первый выстрел в этом дурацком сражении из-за места за столом. Мне хватило и того, что мой муж, посмотрев мне в лицо своим опытным взглядом врача, увидел в моем лице признаки скорой смерти.

– Нет, дело совсем не в месте за столом, – устало сказала я. – Селия может сидеть на этом чертовом стуле хоть всю ночь, если ей так нравится. – И я, отвернувшись от него, поспешно скользнула в дверь, ведущую в западное крыло. Люси раздела меня, и я сразу же ее отпустила. Затем я встала, взяла с туалетного столика ключ и заперла дверь спальни. И еще на всякий случай подставила под дверную ручку стул, чтобы дверь уж точно нельзя было открыть. И лишь после этого я рухнула на подушку и заснула так, словно хотела никогда больше не просыпаться.

Но проснуться мне все же пришлось. Всегда были дела, которые нужно сделать, и никто, кроме меня, их сделать не мог. Мне пришлось не только проснуться, но и одеться, и сойти вниз к завтраку, и сесть напротив Джона. И Селия по-прежнему сидела в торце стола, а Гарри, улыбаясь, напротив, и они то и дело обменивались всякими глупыми замечаниями. Затем мне пришлось пойти к себе в кабинет, выдвинуть ящик, где хранились счета, разложить их перед собой и попытаться решить очередную финансовую головоломку. В итоге у меня ужасно заболела голова, поскольку эти счета казались мне трясиной каких-то бесконечных требований, и я никак не могла понять, как мы в эту трясину угодили и как нам теперь оттуда выбраться.

Первые, достаточно простые долги перед мистером Льюэлином были мне вполне ясны. Но потом пришла непогода, которую так плохо перенесли овцы. Затем коровы подцепили какую-то заразу, и многие телята родились мертвыми. Так что я взяла заем у наших банкиров под несколько новых пшеничных полей. Но этих денег нам не хватило, и я заложила кое-какие пограничные с Хейверингами земли. Но выплаты процентов за этот заем оказались для нас слишком тяжелы. Я все занимала и занимала под будущий урожай и молила Бога, чтобы этот урожай пролился на нас поистине золотым дождем и мне больше не нужно было отдавать бесконечные долги. Я молила Бога, чтобы наши амбары доверху наполнились зерном и его было бы так много, чтобы я могла продавать, продавать и продавать без конца, чтобы все эти долги исчезли, словно их никогда и не было. Я разложила перед собой счета, похожие на лоскутное одеяло, сшитое неумелой швеей, и судорожно вздохнула от охватившего меня беспокойства.

Я одна тащила эту тяжкую ношу. Я не осмеливалась признаться Гарри, что наш план по изменению права наследования привел нас к бесконечной веренице долгов, наползающих друг на друга. Я, правда, порой как бы между прочим упоминала, что мы взяли кредит под какое-то поле или под какую-то небольшую ферму, но я не могла рассказать Гарри, что занимаю, чтобы выплачивать проценты. А теперь я и вовсе занимала для того, чтобы платить жалованье, чтобы покупать семена, чтобы сдерживать ту страшную волну, которая грозила полным банкротством и уже лизала мне ноги. Я не осмеливалась признаться Гарри и чувствовала себя ужасно одинокой. Тот страшноватый план, который Ральф когда-то хотел использовать против Гарри – постепенное съедание его доходов и быстрое истаивание его состояния, – я испытала на себе. В моей великой игре во имя обладания этой землей – в моих мечтах увидеть сына в кресле сквайра Широкого Дола – я все поставила на урожай, который еще только, может быть, будет получен.

И если он не будет получен, я проиграла.

А если я проиграла, то Гарри, Селия, Джон и дети падут под лавиной обрушившихся на нас долгов. Мы попросту исчезнем, как и все прочие банкроты. Если нам удастся спасти хоть что-то, мы сможем купить небольшой фермерский домик в Девоншире, или в Корнуолле, или даже в этой ужасной Шотландии, на родине Джона. Да где угодно, лишь бы земля была дешева, а цены на продукты невысоки. И никогда уже я, проснувшись утром, не увижу холмов Широкого Дола.

Никто с любовью не окликнет меня: «Мисс Беатрис!» Никто не станет называть Гарри «сквайром» так, словно это его имя. Мы будем новичками, переселенцами. И никто не будет знать, что наш род восходит к норманнам, что мы возделывали и охраняли одну и ту же землю несколько сотен лет. Там мы будем никем.

Я вздрогнула и вновь подтащила к себе пачку счетов. Те, что были от торговцев Чичестера, я оставляла без внимания. Только поставщикам провизии и самых необходимых для дома товаров я действительно регулярно платила. Мне не хотелось, чтобы Селия узнала от поварихи или от горничной, что торговцы отказываются что-то поставлять в усадьбу, пока их счета не будут оплачены. Так что эти счета – целую пачку – надо было оплатить немедленно. Кроме того, имелась еще целая куча долговых расписок от тех кредиторов, которым нужно было заплатить в течение ближайшего месяца. Например, мистеру Льюэлину, нашему банку, лондонскому ростовщику и нашему солиситору, который одолжил нам несколько сотен фунтов, когда мне очень нужны были наличные для покупки посевного зерна. Эти счета тоже нужно было оплатить побыстрее. Вместе с ними я держала также долговую расписку от торговца зерном, которому мы задолжали несколько сотен гиней за овес для лошадей, который сами не выращивали, и расписку от торговца сеном. Теперь, когда у нас стало гораздо меньше сенокосных лугов, я была вынуждена покупать сено, и это действительно оказалось намного дороже, чем я думала. Наверное, имело бы смысл несколько уменьшить количество лошадей на конюшне – многие животные как рабочие не использовались, – но я прекрасно знала: первая же лошадь из Широкого Дола, оказавшаяся на рынке, будет воспринята как знак того, что я их распродаю, и тогда все кредиторы разом кинутся к нам со своими долговыми расписками, как стая голодных волков, опасаясь, что я могу самым бесчестным образом оставить долги неоплаченными. Каждый будет стремиться немедленно вернуть свои, пусть даже небольшие деньги, и Широкий Дол попросту истечет кровью, получив сотни мелких ран от этих безжалостных укусов.

Каждая такая маленькая расписка добавляла веса той общей сумме, которую я никак не могла выплатить. У меня попросту не было денег. Я чувствовала, что кольцо кредиторов смыкается все плотней, и понимала, что должна от них освободиться и освободить от них Широкий Дол, но не знала, как это сделать.

Я отодвинула последнюю кучку счетов – те, которые можно было пока отложить. Это были счета виноторговцев, которые прекрасно знали, что у нас в погребах вина на сумму, значительно превосходящую наш теперешний долг, так что были весьма осторожны в своих требованиях. Счета от кузнеца, который работал в поместье с тех пор, как числился на кузне учеником; от возчиков, которым до сих пор в течение многих лет платили сразу; от сапожника, от плотника, чинившего ворота, от шорника – все эти маленькие люди могли только просить, чтобы я оплатила их счета, но ничего не могли против меня сделать. Эта пачка счетов была поистине огромной, но все они были на маленькие суммы. Если мне не удастся их выплатить, это может разорить мелких торговцев и ремесленников, но сами они разорить меня не смогут. Впрочем, они могут и подождать. Точнее, им придется подождать.

Итак, получились три аккуратные пачки. Далее этого дело не пошло, и я снова убрала счета в ящик. Мне совершенно не нужны были лишние напоминания о том, что я утопаю в долгах. Я все время помнила об этом; я каждое утро, просыпаясь, представляла себе груду долговых расписок, и ночи мои были полны странных и страшных снов о людях с городским выговором, которые требовали: «Подпишите здесь. И вот здесь», и далее следовала потеря Широкого Дола. Я с нетерпением задвинула ящик. У меня не было никого, кто мог бы оказать мне помощь; я осталась один на один с этой тяжкой ношей. Единственное, на что я могла надеяться, это древние магические ветры Широкого Дола. Ах, если бы они снова стали для меня попутными! Если бы тот теплый ветер, что дует от горячего солнца, подарил мне небывалый урожай, сделав землю золотистой от созревшей пшеницы, и освободил бы меня от бремени долгов!

Я позвонила и велела одеть Ричарда для прогулки и принести ко мне на конюшенный двор. Я не в силах была оставаться в доме. Эта земля больше не любила меня, я не могла показывать Ричарду деревья, холмы и поля с той же уверенностью, с какой показывал их мне мой отец, но выехать из дому я по-прежнему могла. Это все еще была моя земля. Я все еще могла спастись от неодолимых, неопровержимых листков со счетами, просто выехав прогуляться с маленьким сыном под чистым голубым небом.

Ричард, как обычно, сиял улыбкой. Из всех детей, каких я когда-либо встречала, он обладал самым чудесным характером, но и самым проказливым, должна признаться. В том возрасте, когда Джулия любила, сидя в теплой колыбельке, хватать себя за пальчики на ногах и подолгу рассматривать их, воркуя от радости при виде своей бабушки и Селии, Ричард то и дело вставал то на ножки, то на четвереньки, что-то хватал своими пухлыми ручками и все время пытался выбраться на свободу. Джулия могла играть с какой-нибудь куколкой часами, а Ричард мгновенно швырял игрушку на пол, а потом ревел, требуя, чтобы ее подняли и вернули ему. И если вы давали слабину и действительно поднимали игрушку, он тут же снова ее бросал, и снова, и снова. Только слуга, получающий отдельную плату, мог бы без конца возвращать Ричарду игрушку; малыш швырял ее на пол до тех пор, пока не уставал. И тогда его начинало клонить ко сну, темные ресницы опускались на нежные щечки, и он снова становился на редкость милым и обаятельным ребенком. Это и впрямь был самый очаровательный и самый проказливый ребенок на свете. И он меня обожал.