Чтение онлайн

В Широком Доле все было бы иначе. Там я первым делом направилась бы к Мег, матери Ральфа, которую в деревне многие считали колдуньей. Но какой смысл вспоминать о Мег? И я, пожав плечами, отринула эту мысль. Я выросла в сельской местности и, как и все деревенские дети, знала, что многим девушкам – работающим в господском доме, или неудачно вышедшим замуж, или соблазненным женатым мужчиной – помогают избавиться от непредвиденных сложностей такие знахарки, как Мег, ибо им известны тайны самых разных, в том числе и ядовитых, растений. Но сама я никогда не знала, что это за растения, и наверняка никогда не смогла бы узнать, как ими пользоваться.

Несомненно, и в этом сонном французском городе, как и в любом рыночном городе, нашлась бы знахарка-травница, и она, возможно, сумела бы дать мне дельный совет. Вот только как ее найти, чтобы об этом моментально не пронюхала вся гостиница, а затем и каждый заезжий англичанин, любитель сплетен? И с «естественным» падением с лошади мне тоже не повезло – я всего лишь до смерти напугала Гарри, да и сама испугалась, когда так больно ударилась и вся исцарапалась. Но толку-то не было никакого! И этот проклятый сорняк так и остался расти во мне!

Возница остановился, ожидая дальнейших указаний, и я сердито велела ему ехать вперед.

– Вперед, вперед! – почти с яростью крикнула я. – Не останавливайтесь! Я хочу куда-нибудь за город. – Он кивнул и щелкнул хлыстом, решив подчиниться требованиям эксцентричной молодой англичанки. Вскоре карета выехала за городскую черту, и богатые особняки сменились обычными сельскими домишками, окруженными небольшими, насквозь пропыленными садами, а потом потянулись поля и бесконечные виноградники, ряды которых уходили прямо за горизонт.

Вообще-то, пейзаж был довольно приятный, но я смотрела на него с тоской: он был так не похож на мой любимый Широкий Дол! Наши округлые, зачастую покрытые буковыми рощами и чудесной зеленой травой холмы волнами катились вдаль, а здесь каждый холм был изрыт террасами, засаженными монотонными рядами виноградных лоз; казалось, здесь возделан каждый дюйм земли, и бесконечные виноградники лишь кое-где прерывались небольшими крестьянскими огородами. В эту страну, возможно, приятно приехать ненадолго, в гости, поездить по этим пыльным дорогам под жарким, таким не-английским солнцем, но жить во Франции я бы не хотела и тем более не хотела бы быть здесь бедной. Наши простые люди тоже живут далеко не богато – если бы это было иначе, я решила бы, что я переплачиваю своим работникам, – но им не приходится буквально выцарапывать свой хлеб из сухой земли, как французским крестьянам. Мы с Гарри многому научились, разъезжая по окрестностям Бордо и беседуя со здешними землевладельцами, но нас откровенно поразило, как мало они знают о своих владениях и о тех людях, что трудятся на принадлежащей им земле; как редко они заглядывают за пределы того парка, что окружает их chateau [17] . Кроме того, мы теперь были совершенно уверены, что у себя в Широком Доле ушли далеко вперед, сочетая новые способы обработки земли с традиционными надежными методами ведения хозяйства.

Меня внезапно охватила острая тоска по Широкому Долу; мне очень захотелось оказаться в родном доме, на родной земле, а не здесь, в этой чужой засушливой стране, еще и потому, что мои платья становились все тесней и в талии, и в груди. Но эта болезненная ностальгия неожиданно породила некую весьма яркую мысль, показавшуюся мне поистине гениальной и настолько меня поразившую, что я даже вскрикнула. Возница тут же снова натянул вожжи и обернулся, чтобы выяснить, не готова ли я вернуться. Я выпрямилась, махнула ему рукой, веля ехать вперед, и снова откинулась на спинку сиденья, инстинктивно прижимая ладонь к своему слегка округлившемуся животу. Этот ребенок, растущий в моем чреве, которого я всего несколько секунд назад считала зловредным сорняком, был наследником Широкого Дола. Он был моим возлюбленным сыном – я совершенно точно знала, что это мальчик! – а значит, и будущим хозяином нашего поместья, а значит, отныне мне навсегда обеспечено там вполне достойное место. Я буду хозяйкой этих, столь драгоценных для меня, акров земли во всем, кроме фамилии. Сквайром будет мой сын. Именно он станет истинным хозяином Широкого Дола!

И все для меня сразу переменилось. Моя обида на весь свет растаяла без следа. Какая ерунда – все эти мелкие неудобства и даже грядущие родовые схватки! Ведь это связано с появлением на свет моего дорогого сыночка, который вскоре родится и будет расти и расти, пока не займет то место, что принадлежит ему по праву.

И я опять вернулась к мысли о том, что, может быть, стоило бы рассказать обо всем Гарри, сыграв на его гордости по поводу того, что у него будет сын и наследник. И снова какой-то внутренний голос предостерег меня от этого и велел действовать как можно осторожней. Гарри, безусловно, принадлежал мне, и это «свадебное» путешествие служило тому лишним доказательством. Каждый вечер, когда с наступлением темноты в комнаты вносили свечи или, если мы ужинали на воздухе, зажигали светильники, взгляд Гарри неизменно обращался ко мне, и он, похоже, переставал замечать что-либо вокруг; он видел лишь блеск моих волос в мерцающем свете и следил лишь за выражением моего лица. Вскоре Селия, тихонько извинившись, вставала из-за стола, а мы с Гарри еще долго сидели вдвоем. Эти вечера и эти ночи целиком принадлежали мне; мы в течение долгих часов дарили наслаждение друг другу, а потом засыпали, крепко обнявшись. Днем, впрочем, мне приходилось делить Гарри с Селией, и я замечала, что между ними начинают возникать некие любовно-интимные отношения, но помешать этому, разумеется, никак не могла.

Впрочем, еще когда мы плыли на том распроклятом корабле, у Селии установились с Гарри очень приятные, легкие и простые отношения. Ей доставляло удовольствие быть ему полезной, утешать его, если он устал или плохо себя чувствует; ей нравилось обустраивать наши комнаты в различных отелях, так что любой самый обычный номер становился и более уютным, и более элегантным. Селия, болезненно застенчивая, страдающая от постоянной неуверенности в своем французском, тем не менее, решительно спускалась на кухню и вступала в спор с самим шеф-поваром, доказывая ему, например, что он неправильно заваривает чай. И она вполне способна была остаться на кухне до тех пор, пока все не будет сделано именно так, как нравится Гарри, хоть и вызывала своей настойчивостью неизменное негодование слуг.

Она во всем прямо-таки умилительно его опекала – того мужчину, который целиком и полностью принадлежал мне, – и я позволяла ей это как некое безобидное хобби, которое к тому же освобождало меня от бесконечных хозяйственных забот. Именно Селия укладывала и распаковывала наши чемоданы с одеждой и постельными принадлежностями, когда мы переезжали из города в город, из отеля в отель. Именно Селия каждый раз подыскивала нам портных, прачек, сапожников, флористов и всю остальную нужную нам обслугу. Именно Селия весьма удачно, исключительно мелкими стежками, зашила прореху в нарядном вышитом жилете Гарри. Короче, главной заботой Селии было прислуживать Гарри, а моей – забавлять и радовать его.

Она явно стала более уверенной в себе после одной весьма напряженной ночи в Париже, когда они, наконец, стали мужем и женой. Мы с Гарри специально выбрали этот вечер, и уж я постаралась, чтобы он воспринял выполнение своего супружеского долга как задачу весьма неприятную. В тот вечер я надела платье с глубоким декольте, ибо мы собирались слушать оперу, а затем ужинать в ресторане. Собственно, траурные одежды я сбросила, едва ступив на землю Франции, но в тот вечер я прямо-таки сверкала красотой и была похожа в своем зеленом платье на юную березку с серебристым стволом. Волосы мои были густо напудрены белым, и это придавало коже оттенок прозрачного сухого вина. Ко мне были прикованы все взгляды, когда мы втроем – Гарри, Селия и я – шли к своему столику. Рядом со мной Селия в своем бледно-розовом платье выглядела невзрачной, почти незаметной.

Я болтала без умолку, стараясь быть остроумной, Гарри много пил и громко хохотал, слушая мои шутки. Он явно нервничал и был напряжен, как пружина, а потому абсолютно не замечал настроения Селии, которая выглядела так, словно ей предстоит путь на плаху, а не в супружескую постель. В своем девическом платьице она выглядела болезненно бледной, почти все время молчала и за весь вечер не съела ни крошки. Я послала Гарри в ее спальню, уверенная, что больше ничем не могу отсрочить для них обоих столь болезненный и начисто лишенный удовольствия процесс исполнения супружеского долга.

Гарри справился даже быстрее, чем я ожидала. Он явился ко мне прямо в халате, под которым виднелась ночная сорочка, перепачканная кровью Селии, и сообщил: «Дело сделано». И тут же залез ко мне в постель. Мы так и уснули, обнимая друг друга – словно союзники, словно я своей нежностью утешала его в некой тайной печали. Но утром, когда серый парижский рассвет прокрался в щели ставней, нас разбудили тележки водовозов, грохотавшие по булыжной мостовой, и мы страстно занялись любовью.

Однако безусловным свидетельством возросшей зрелости Селии – это я отметила про себя и никак не прокомментировала – было то, что я не услышала от нее ни слова об этой ночи, исполненной боли. Да, на этот раз наша маленькая, всегда все мне рассказывавшая Селия ничего мне не сказала. Ее заставила молчать невероятная преданность Гарри – Гарри-другу, Гарри-страдальцу и даже Гарри-насильнику, хотя в последней роли он выступил, будучи ее законным мужем. Она никогда ничего нам не говорила, никогда не высказывала никаких предположений и никогда впрямую не комментировала нашу с Гарри привычку засиживаться вдвоем по вечерам, когда она уходит к себе. Когда однажды утром она обнаружила, что постель Гарри так и осталась нетронутой – мы в тот день самым беспечным образом проспали, – то и тогда всего лишь предположила, что Гарри просто заснул в кресле, да так и проспал всю ночь. Возможно, про себя она и подумала, что ночью он мог находиться у другой женщины, но ничем этого не показала. Она поистине была идеальной женой и для Гарри, и для меня. Но при этом, полагаю, она была глубоко несчастна.