Чтение онлайн

С другой стороны, если в вашей речи много доказательств, среди них могут затесаться и несколько ненадежных проходимцев; вы, пожалуй, и не различите их, но ваш «ученый друг» скоро познакомит вас с ними, если только мало-мальски умеет делать свое дело; если показания ваших свидетелей или сами они, как говорится, шатки, они расшатают и все остальное; ваши преимущества в деле во всяком случае пострадают от этого. Чтобы удержать на поверхности обвинение, к которому подвешено показание свидетеля, не заслуживающего доверия, нужно привести не двух и не трех, а многих достоверных свидетелей.

Здесь будет нелишним сказать несколько слов об уголовном преследовании от короны; в этих случаях обвинительная власть бывает очень склонна к чрезмерному обилию доказательств. Я помню одно очень громкое дело, в котором корона оказалась в тупике, и с тех пор всегда ношу в себе к короне глубокое сочувствие. Это было дело об убийстве. Тяжелое дело. Преступление зверское. Население по всей стране волновалось и напряженно следило за розысками виновных. Это было одно из самых громких убийств в истории человечества. Естественно, что полиция суетилась чрезвычайно, и между полицейскими властями возникали всевозможные столкновения. Между лондонской и местной полицией шла ожесточенная война. Все это события вчерашнего дня, всем памятные. Я помню и сцены, происходившие изо дня в день в полицейском суде, помню, как «власти», снедаемые ведомственным и личным соревнованием, шли каждая по-своему, толкаясь в разных направлениях и только мешая друг другу. Убийство выходило из ряда обыкновенных преступлений и наделало много шума.

Но нас интересует не свойство преступления, не профессиональная зависть и не степень усердия или бездействия, проявленные искусными и неискусными полицейскими, а сама коронная, обвинительная власть и ее деятельность по собиранию «доказательств». Само собой разумеется, что «доказательства» появлялись во множестве и с необычайной быстротой; почти у всякого было «доказательство». Казалось, все население было отвлечено от своих обычных занятий, чтобы стать очевидцем убийства. Одни видели подсудимого в одном месте, другие в другом; там он делал покупки, здесь рассматривал товар; там он пел, здесь плясал; в одном уединенном углу был на любовном свидании, в другом убивал. Никто еще никогда не видал стольких «ходов» к розыску одного человека. Наконец-то хоть одно по крайней мере возмутительное убийство не останется безнаказанным к чести полиции! Это искупит бесплодные поиски по многим другим делам. Это зажмет рот людям, вечно недовольным ее «бездействием».

Одни за другими, целыми дюжинами являлись к руководителям всевозможные свидетели. Показания их записывались, проверялись, взвешивались, измерялись, можно сказать, аршинами; в этой веренице проскользнули двое-трое из простодушнейших и «самых невиннейших» молодых людей в целом Лондоне и, помнится, одна или две из безвреднейших женщин. Так как корона не ошибается и не способна мыслить худо о людях, то ее представители не выказали особого внимания по отношению к этим интересным свидетелям; они выслушали то, что те с торжественным видом поведали им, и отпустили их, как водится, с надлежащим вознаграждением от казны.

Все эти упорные старания привели наконец дело на суд; улики против злосчастного подсудимого казались сокрушительными. Возбужденная публика с нетерпением ждала возвещенного торжества правосудия. Но в числе свидетелей обвинительной власти каким-то непонятным образом оказались несколько человек, показания которых решительно опровергали некоторые улики, размыкали кольца, разбивали заклепки в цепи, оплетавшей подсудимого; проще говоря, их показания опрокидывали все тщательно возведенное здание обвинения. Корона смутилась, заглядывала в акты дознания, сравнивая их с устными показаниями свидетелей, задавала им всевозможные хитроумные вопросы, но тщетно: показания расходились, впадали в непримиримые противоречия,— и все это складывалось в пользу подсудимого. Числа были перепутаны: подсудимый оказывался в одно и то же время в двух или трех разных местах. Это продолжалось в течение всего судебного следствия вплоть до председательского напутствия. Председатель не мог устранить противоречий, да и нельзя было. Присяжные и подавно.— Нет, не виновен. Улики оказались недостаточными, потому что их было слишком много.

Конечно, невинных людей осуждать не подобает, а потому чрезмерного усердия в уголовном расследовании быть не может. Требование правосудия заключается не в казни некоторого количества людей, а в наказании виновных. Допустим, что оно должно быть слепо, но оно все-таки удержит карающую руку, пока вы не представите неоспоримых доказательств, что она не опустится на невинную голову. Остерегайтесь поэтому преувеличить карательные требования правосудия; проще говоря, когда поддерживаете уголовное преследование, не думайте вовсе о каре.

Еще опасность, которой следует остерегаться, — это излишняя доверчивость к показаниям полицейских. Я считаю, что намеренное лжесвидетельство полицейских чинов встречается очень редко; среди них найдется не много людей, готовых без нужды «накоплять» улики; но они усердны, а усердие, как всякий знает, есть сила, способная иногда увлечь нас за пределы разумного суждения. Их надо держать, не выпуская, в крепких руках; чрезмерное усердие с их стороны, чрезмерная озабоченность исходом процесса с вашей неизбежно окажут свое влияние в ущерб тому, что в устах обвинителя неизменно называется «задачами общественного правосудия».

Излагая свои доказательства, обвинители не всегда умеют устоять от соблазна предугадать возражения защиты против обвинения в целом или против отдельных его положений. Этого никогда не следует делать, хотя бы по тому очевидному соображению, что, если подсудимый не признает себя виновным, за вами остается право на обвинительную речь и на возражение. Но, может быть, вполне уместно разобрать дело в пользу подсудимого с той точки зрения на событие, которую вы считаете нужным устранить. Как только в ваших словах будет заметно желание добиться обвинения, присяжные начнут подозревать вас или вашего доверителя в мстительности; это худшее, что только может случиться со свидетелем или со стороной.

Против уголовного обвинения возможны только два возражения: по закону или по фактам. Практически они распадаются на три: 1) преступление совершено не подсудимым (ошибка в личности), 2) преступление не было намеренным поступком подсудимого и 3) преступления вовсе не было. Я говорю здесь о тех преступлениях и проступках, по которым адвокатам главным образом приходится выступать в качестве обвинителей на столичных и уездных сессиях с присяжными; но я не уверен, что все сказанное не подходит ко всем делам о нарушениях как по статутному, так и по обычному праву.

Всякая уголовная защита может быть отнесена к той или другой из указанных двух категорий. Душевное расстройство, спор о праве собственности, отсутствие умысла, добровольное согласие и т. д. Раз это так, то, приступая к перечислению и распределению доказательств, надо прежде всего установить, что может и что не может быть оспариваемо. Скажем, подсудимый не может отрицать, что совершил известное деяние. Он может доказывать отсутствие состава преступления или законную причину невменяемости, отсутствие умысла или преступной неосторожности, или добровольное согласие пострадавшего. Нетрудно будет заметить, в каких пунктах надо подкрепить обвинение. Если вы будете доказывать всеми силами, что преступление совершено не кем иным, как подсудимым, в то время как главное положение защиты — что он действовал без знания последствий своего деяния или без корыстной цели, может случиться, что мошенник, заслуживший кару, уйдет от правосудия вследствие вашего неумения, как может уйти от полицейского, потому что у того не оказалось наручников.

Не думайте, что это маловероятно; не обольщайтесь уверенностью, что этого не может случиться с вами; вы будете чудом среди адвокатов или не проведете ни одного дела, если так. Правило в этом отношении простое: став у одной лазейки, смотрите, чтобы подсудимый не ушел через другую.

Один человек обвинялся в присвоении денег, вырученных от продажи сена из стога, принадлежавшего его хозяину. Следствием не было доказано, что он получил деньги, а если и получил, оставалось недоказанным, что они поступили к нему по расчету с хозяином и для передачи последнему. Защита доказывала, что единственное возможное обвинение было обвинение в краже. Уголовное преследование за присвоение было прекращено, и он был предан суду за кражу. Защита возражала, что единственное возможное обвинение было обвинение в присвоении, так как он имел право продавать сено. Он был оправдан. Не потому, чтобы не был виновен.