Чтение онлайн

Алтунин гнал эти мысли прочь. Они казались ему проявлением трусости. Он стыдился собственного малодушия. Нужно обеспечить стопроцентный успех...

Во всесоюзном промышленном объединении имелся также централизованный фонд технического прогресса. Был централизованный фонд социально-культурных мероприятий и жилищного строительства. И Алтунин - конечно, с ведома Ступакова - распоряжался миллионами рублей, получил возможность маневрировать резервами, перебрасывая их в нужный момент на уязвимые фланги, на слабые участки фронта, на укрепление тыла. Он мог экономически воздействовать на ход производственного процесса и каждый день убеждался в том, что обеспечить успешную деятельность своей подотрасли можно лишь на основе широкого осуществления хозрасчетных отношений. Приводя в действие материальные и моральные стимулы. Добиваясь высокой рентабельности и полной самоокупаемости системы всесоюзного промышленного объединения. Это и есть его система. Она должна окупать сама себя. На каждого ложится бремя ответственности, бремя новых забот, зато работать интереснее: большой простор для проявления инициативы, личных способностей.

Но если даже система в целом окупит себя, будет ли самоокупаемым объединение Скатерщикова при переводе на новый режим работы? Окупит ли себя объединение «Тайга», которого пока нет? Существовала некая «закавыка» во всех этих финансовых делах. Она пока еще не обнаруживала себя в полную силу, но Алтунин догадывался: скоро обнаружит.

Фонды всесоюзного промобъединения могли расти лишь при одном условии: если заводы успешно выполняют план. А если какая-то часть заводов его не выполняет?.. Не потому, что там плохо работают, а по иным причинам.

Когда начнется реконструкция в объединении «Самородок», вполне может случиться, что его заводы в течение каких-то месяцев, а то и года план выпуска основной продукции выполнять не смогут. Тут бы и посадить «Самородок» целиком на фондовое обеспечение, то есть дать ему жить за счет других предприятий подотрасли.

К сожалению, такого права и Алтунин и Ступаков лишены. Нельзя содержать неограниченно долго целое объединение за счет других объединений. А почему, собственно, нельзя? Такого вопроса никто не задавал: нельзя, значит, нельзя - при любых обстоятельствах предприятие обязано выполнять план!

И объективно получалось, что маневрировать фондами и резервами в полную меру Ступакову и Алтунину не дано.

Не любил Сергей лезть на глаза начальству. Тем более незачем лезть к министру, если все идет пока успешно, все считают, что ты искусно регулируешь экономические процессы в рамках подотрасли. Ступаков намекнул даже, что-де теперь, когда главк в надежных руках, он, старый человек, мог бы и уйти на покой или взять себе работенку полегче. Сказал как-то в глубокой задумчивости, впадая в непривычную мягкость:

– Я доволен вами. Вам быть после меня. И чем скорее, тем лучше. Не для вас - для подотрасли, для министерства.

Заметив протестующий жест Сергея, добавил с усмешкой:

– Старый самовар отработал свое. Подымил, почадил.

– Без вас, Анатолий Андреевич, я пока что - нуль. Очень прошу потерпеть еще несколько лет. Ну что я без вашего авторитета? Меня признают потому, что вы рядом. Раз Ступаков над Алтуниным - значит, все в порядке: не наколбасит.

Эти слова Сергея, должно быть, понравились Ступакову. Он совсем размягчился и сказал доверительно:

– Все-таки будьте готовы сменить меня. Замыслил я тут одну штуковину. Все может быть. Но уже сейчас хочу дать вам добрый совет: не берите себе в заместители своего приятеля Скатерщикова.

Он помолчал, словно подыскивая убедительные аргументы, потом продолжил:

– Вы знаете мое отношение к нему: я всегда его поддерживал и выдвигал. Но Петр Федорович, по моему крепкому убеждению, будет тормозить ваши полезные начинания: он не понимает идею зонирования, а потому и не воспринимает ее. К сожалению, и Геннадий Александрович ей противится.

– А почему?

Лицо Ступакова выражало озабоченность. Наверное, он знал, почему не союзник им Лядов, но не хотел говорить. Отделался уклончивым ответом:

– Возможно, потому, что идея зонирования чересчур уж смелая и... не для всех очевидная. Хорошо, что министр поддержал: теперь Геннадию Александровичу ничего не останется, как присоединиться...

Это был странный разговор. Чем он вызван? Никогда раньше Анатолий Андреевич не заговаривал о своем уходе. И о Скатерщикове никогда еще подобным образом не отзывался. Ведь и Алтунин и Скатерщиков - оба были его воспитанниками. Он их оценил в свое время, но, должно быть, по-разному. И удивительное дело: принимает теперешнего Скатерщикова точно так же, как Алтунин.

Нет, даже в перспективе Алтунину не хотелось иметь заместителем Петеньку. Инициатива Скатерщикова никогда не выходила за рамки, установленные кем-то раньше. Недаром он любил повторять:

– Дерзайте в рамках устава.

Для него мир всегда был строго очерченным. «Дерзать» и «проявлять инициативу» Скатерщиков мог только в этих самых рамках, а не за ними, где уже начиналась игра случайностей, зыбкость, неопределенность.

– Каноны, — это дисциплинированная человеческая мысль, — философствовал он. — Потому-то и существуют они на протяжении тысячелетий. Как, скажем, тибетская живопись, где все канонизировано. Она вечна.

– Каноны устаревают, — протестовал Сергей. — А устарев, начинают омертвлять мысль. Та же тибетская живопись, по моим сведениям, пригодилась для одурманивания масс, обслуживала буддизм, который и есть воплощение неподвижности...

Иногда Сергею сдавалось, что жизнь движется слишком стремительно. Некогда одуматься, прийти в себя, все взвесить как следует. Беспрестанные телефонные звонки со всех концов страны; и почти каждый такой звонок несет в себе призыв о помощи. Приходится думать наспех, принимать решения - тоже наспех.

Он вполне разделял точку зрения министра, который на каждой коллегии говорил о том, что министерство должно передать решение оперативных задач всесоюзным промобъединениям, производственным объединениям, даже заводам, а само пусть сосредоточивает усилия на коренных вопросах перспективного развития всей отрасли. Брать более крупно, заниматься именно стратегией управления!

Все так. И вот решение оперативных дел легло всей тяжестью на самого Алтунина.

Тем не менее он не упускал из поля своего зрения проблем покрупнее. В частности, проблему, навеянную Гривцовым. В конце концов твердо решил: под лежачий камень вода не течет - пора идти к министру! Только срочные дела заставляли откладывать это со дня на день. Они наползали одно на другое. Возвращался домой усталый, издерганный.

– Ну как маркетинг? — спрашивала Кира.

Он диковато глядел на нее, не понимая шутки. Потом, вымученно улыбаясь, безнадежно махал рукой.

– Такие чудеса, что дыбом волоса.

Пока Алтунин собирался, министр сам вызвал его.

В кабинете министра он застал Лядова, и это почему-то было неприятно. Почему?

Геннадий Александрович не поднялся навстречу Сергею, но улыбнулся. Слегка кивнул головой и застыл в холодном безразличии. У него был ускользающий взгляд.

Министр молча указал Сергею на кресло за маленьким столиком. Алтунин уселся, но чувствовал себя неуютно. Нахлынула волна знакомой тревоги, которая словно бы и не покидала его с той поры, как он очутился в Москве. Здесь господствовал своеобразный стиль отношений между людьми, в основе которого лежал принцип: слово - серебро, молчание - золото. Сергей не знал, как относится к нему тот же министр. В стенах министерства вроде бы каждый существует сам по себе. А все-таки кто-то думал о всех. И о нем, Алтунине, тоже. Взвешивал, на что он способен, оценивал, создавая условия для работы. Сергей не был сам по себе и для себя.