Чтение онлайн

— С твоего ведома, милый мальчик. Ты был честно предупрежден.

Что верно, то верно.

— Но если правду сказать, — продолжал мой наставник, и тускловатый голос его стал обретать звучность и силу, — если правду сказать, я никак не пойму: отчего вы такой скрытный народ? Что вы прячете от нас в своих головенках? Низменные, недостойные мысли? Так гоните их прочь, избавьтесь от них — и вам сразу станет легче. Разве вас не учили, что в вас должно быть прекрасно всё, и лицо, и душа, и одежда, и мысли? А прекрасные мысли — зачем их скрывать от других? Доверься другим — и другие доверятся тебе, и ты обретешь безграничную свободу. Истинная свобода, друг мой Алексюша, — это совсем не то, к чему ты так настойчиво стремишься. Зашторенный, зачехленный, замурованный сам в себя, скрытный разум стыдлив, боязлив и скован. Свободным может быть только то существо, которому нечего скрывать… существо, полностью открытое миру.

"Пой, ласточка, пой… — мрачно думал я. — Сам-то вон как замуровался! Будто бы ни о чем, кроме уроков, не думаешь. Извини, дорогой, но так не бывает."

Перехватив мою мысль, наставник Петров сокрушенно умолк.

— Ну что ж, — со вздохом сказал он после долгого молчания, — если это тебя так терзает, давай займемся блокировкой. А то ты все выключатели поломаешь в своей головушке.

Я смотрел на него недоверчиво: надует ведь, чертов толстяк. Какой ему интерес учить меня блокировке?

— Тебя часто обманывали, бедный мальчик, — сочувственно проговорил мой наставник. — Но уж ты превозмоги свою подозрительность, доверься мне, иначе у нас ничего не получится. Помнишь, две недели назад мы учились думать о двух, о трех вещах сразу и тебе это показалось неинтересным? А между тем суть абсолютной блокировки связана именно с этим. Представь себе…

Господи, до чего это было просто! А я-то так мучился!

Честное слово, я чуть не заплакал от досады.

Берется фоновая мысль, любая.

Ну, например:

"Я африканский жираф".

Затем она выдвигается на авансцену, опускается, как занавес в театре (или раздвигается, как ширма), — и партнер слышит только ее. А за ширмой — думай о чем твоей душе угодно.

Вот тебе и блокировка, о которой ты так долго и страстно мечтал.

— "Я африканский жираф" — очень мило, — сказал Петров (я продолжаю для простоты говорить «сказал», на самом деле он ничего мне не говорил вслух, мы сидели друг напротив друга совершенно молча), — но тут, Алёша, вот какая сложность. Ведь я-то эту ширму знаю. А раз уж знаю, всё расшифровывается элементарно…

"Ах, элементарно? — злорадно подумал я. — Посмотрим, насколько это элементарно…".

— Нет-нет, — остановил меня Петров, — не трудись подбирать ширму в моем присутствии. Если тебе так не терпится от меня отгородиться, займись этим дома, на досуге. И помни: фоновая мысль как бы забывается, но только как бы, только понарошку… я тебе объяснял. Забыть ее по-настоящему ты не имеешь права. Кстати, это стоит труда, и немалого. Но раз уж надо…

"Надо, наставник, надо. Жизненно необходимо".

— В этом желании ты, к сожалению, не одинок. Все вы очень скрытные и подозрительные дети. Такие виртуозы, как Юра, меняют ширму каждые пятнадцать минут. А Денис… но это уже высший класс… так он вообще не оставляет фоновую мысль без присмотра, а продолжает ее развивать, думая при этом еще о чем-то другом. О чем — не знаю. Наверное, о более существенном.

"Это уж наверняка".

— Но вот какой получается казус: развитие фоновой мысли дает иногда блестящие, совершенно неожиданные результаты. Так, однажды Денис, загораживаясь от меня, нашел гениальную, я бы сказал, формулу вычисления площади любой конфигурации, и это для него была только ширма…

Петров говорил еще что-то, но я его уже не слушал.

В сравнении с тем, что я понял, это не имело значения.

Боже мой, какое же я почувствовал облегчение, когда сразу после урока поднялся на лифте под купол и там, чувствуя себя в одиночестве, придумал себе прекрасную блокировку:

"Печальный демон, дух изгнанья…"

В столовой я гордо прошел мимо столика Дмитриенки, чувствуя себя закованным в сталь и бетон. Ну-ка, подступитесь ко мне!

Динька был настолько изумлен, что не успел вовремя зачехлиться, и я прослушал его сбивчивый шепоток:

"Гусак-то, Гусак-то каков! Того и гляди загогочет…"

Так я впервые узнал, что в школе меня, оказывается, зовут Гусаком: открытие не сказать что очень приятное.

И на гусака я совершенно не похож.

Интересно, кто дает такие дурацкие прозвища.

Надо было ответить белобрысому, как полагается, но для этого нужно было разблокироваться, а делать это быстро я еще не умел, вот и упустил время.

В тот день Черепашка не спустилась к обеду, и я сидел в гордом одиночестве.

Бедная Рита, она не умела думать о двух вещах сразу!

Вернувшись к себе, я долго смотрелся в зеркало и остался доволен. Особенно мне понравилось выражение моих глаз — спокойное и по большому счету мудрое.

Немудрено, что Черепашка меня обожает.

Но только я успел подумать об этом, как стало стыдно.

Давал себя знать спецкурс: наставник Петров привил-таки мне привычку гнать от себя непродуктивные мысли.

И тут что-то глубоко кольнуло меня в сердце, как будто мне вонзили меж ребер длинную тонкую стальную иглу.

Боль была такая острая и реальная, что я испугался.

Но не физическая боль, со мной так случалось и раньше — от жалости к маме или к отцу.

Сейчас я чувствовал (сам не знаю, каким образом, но чувствовал определенно): с мамой и с отцом все в порядке. Так что же тогда?

И снова кольнуло — да так, что у меня потемнело в глазах.

Мне почудилось, что я падаю с огромной высоты в гулкий каменный колодец.

Тупой удар — и тишина.

"Черепашка долеталась!" — мелькнуло у меня в голове.

И я кинулся в пятую комнату.

Черепашка сидела в кресле невидимая и горько плакала.

То есть невидимость ее была для меня теперь чисто условная: в пустом кресле шевелился прозрачный ворох всхлипов и жалоб:

"Как больно, как больно… рукой не могу шевельнуть, и спина, и нога… Как жить теперь? Что теперь делать? Кому я поломанная нужна?"