Чтение онлайн

Это должно сработать. Просто обязано. И потом, я не могу без действия. Нужны новые проекты. А этот просто обречён на успех.

Чем мы рискуем, Диманя? Максимум при наихуёвейшем раскладе — пятнадцать суток в изоляторе. А там можно спать сутками, как крот, хуй ему в рот! Осталось заказать коробку «Солутана», когда Худой снова поедет в Ташкент. В Диминкиной лабе есть и красный фосфор и кристаллический йод. Там есть все, что мне нужно. Наркогеноцид в папской зоне планируем начать с начала следующего месяца.

* * *

Вот и Москва.

Гостиница Савой.

Номер «Студио».

Двести пятьдесят за сутки. Зато не надо показывать паспорт. И никто не станет меня здесь искать. Надеюсь.

Табличка Don't disturb на ручке двери. Мусор и объедки выставляю в коридор сам. Хотя жрать не могу пока ничего. Всё лезет обратно.

Третьи сутки ломки. Длинные сутки, как годы.

Или, подождите, вторые, по-моему, вторые. Или третьи? А может уже неделя прошла? Ни хуя не могу сосредоточиться. Что за обрывки в голове, как листья осенью в парке. Мысли сталкиваются друг с другом, как машинки на аттракционе «Автодром».

Ломка. Кто придумал это слово? Неправильное слово. Это не ломка, это … ну, не знаю, нытье какое-то. Как будто ноет дупло в зубе, тупо, пульсирующе и бесконечно. Так ноют теперь кости моих ног. Так выворачивается изгибаясь внутренность позвоночника. Прямо по середине. Из-за этого не как не устроится в постели. Ни на спине, ни на боку, ни на животе. Никак.

Не резкая, но не прекращающаяся боль. Бесконечность боли. Вечность боли. И ещё какой-то страх. Просто страшно. Страшно всё время. Холодный страх, сбивающий с ритма ошалело лупящее сердце… Оно не поймёт почему перестали подпитывать таким необходимым в работе опием.

Не поймут этого и кишки, совершенно вышедшие из под контроля.

Они переделывают в воду, то что чудом удаётся не выблевать.

Может быть название «ломка» от того, что суставы стали какие-то ломкие, как стекло. Ходить и сгибать руки больно. Ломка. Похоже на сильный грипп. Только при гриппе можно забыться сном, а тут спать не могу уже не понятно какие сутки. Время остановилось.

Как больно капает вода в плохо закрытом кране ванной.

Бам. Бам. Бам.

Может «ломка» потому что каждый звук кажется болезненно резким и проламывающим перепонки? Вот бы сдохнуть сейчас — быстро и без мучений. Пришёл бы добрый доктор Геббельс и отравил меня, как всех своих детей и жену.

Я уже молчу про запахи… Знаете, как погано воняет в Савое еда?

Эта кретинская варённая цветная капуста… ненавижу цветную капусту! Ей провоняли коридоры. Сука!!! НЕНАВИЖУ!! Мегрень так сильно чувстчительна к запахам.

Как безумно страшны эти бесконечные шорохи в коридоре, это идут за мной. Знаю, за мной… Лишь бы не сегодня. Пусть поймают завтра, сегодня я не смогу встать с постели… Дайте же мне отлежаться, сволочи.

Боженька, пожалуйста, пусть не сегодня… И пусть хоть ненадолго перестанет тошнить…

Вот и менты. Они уже нашли меня. Сейчас будут допрашивать и бить. Ну и пусть. Лишь бы согреться. Хоть немного согреться и поспать. Мозг давно спит, но охуелый, выбитый из ритма мотор не даёт уснуть остальному телу.

Надо мной склоняется озабоченное лицо майора Пашкова. Он похож на деда Мороза. Только в ментовской форме. Пашков вытаскивает из кармана Псалтырь и шепчет: «Ля илоху илалло…».

Какой холодный этот Савой. Почему бы им не включить отопление за такие деньги. Негодяи.

Противный липкий пот.

Вонючий. Мой пот кисло воняет уксусным ангидридом и опиумом.

Какой тошнотворный запах. Его ничем не перебить. Не отмыть. От него не спрятаться. И тошнота всё нарастает. Кажется, сейчас блевану на эту огромную кровать. Фонтаном блевану, как на охоте в Чимкенте. Наверное, головорезы-охранники Урала тоже меня ищут.

Ведь я спёр его конверт.

Не. Нельзя блевать фонтаном. Нельзя вызывать подозрений у горничных.

В ванну. К унитазу. Ну. Пошёл, давай, пошёл!! Ползком давай.

Мама. Где ты? Мне так хуева, мама…

Вероника! Как ты мне нужна сейчас… Я не могу сам дойти до унитаза… Веронича…

Скатываюсь с кровати на ковёр с длинным ворсом. А он ледяной!

Как каток хоккейный. Скользкий и очень холодный. Весь заиндевел.

А вонючий!

Ползу. Или карабкаюсь вверх по отвесной стене. Вестибулярный аппарат сбит со всех настроек. Это не пол, а палуба тонущего Титаника. Ди Каприо — болван… Какая чушь! Какая бессмыслица. Как хочется уснуть.

Почти не дыша, чтобы не вдыхать пыльную вонь ковра, ползу… Если собаки так же чувствительны к запахам, как я сейчас, у них, наверное, не жизнь, а кошмар…

Какая хуйня лезет в голову, когда склоняешься, покачиваясь, над унитазом, как гиганский богомол, и засунув в рот уже целую пятерню давишь из себя остатки изжелта — зелёной желчи…

Блевать без опия совсем не приятно. Впрочем, как и жрать, и спать, и ходить, и сидеть, и спать, думать и жить. Не выносимо!!

Ломка. А может это маковая соЛОМКА? Соломка! Кукнар! Да должена же быть в этой ебаной Москве хандра! Только вот где? И как я её буду искать, если сейчас нет сил даже вернуться на кровать…

Меня найдут тут уже окоченевшим.

Господи, боже мой, Вероника!! Девочка моя!

Наконец — то! Наконец- то, ласточка моя меня нашла! А — я, знаешь, только тебя! Только тебя одну! Малыша, я жить не могу без тебя — видишь, что со мной случилось без тебя? Милая! Сладкая моя!

Жизнь моя! Как хорошо, что ты пришла! Как хорошо, что нашла меня.

Подползаю, и из последних сил обняв её ноги, забываюсь с головой у Вероники на коленях … окончание в течении недели

Глава 10 Бурят

Баба Биба напекла сегодня пирожков. Побаловать нас решила, старая курва. Всё же какой бы конченой скотиной не стал человек — добрые начала вытравить до конца не получится. Мы ходячие коктейли из добра и зла. Давно уже ждал своего часа загашенный на производство браги в чёрный день полукилограммовый брикетик землистых полузасохших дрожжей. «Дрожжи Венские», город Янгиюль ташкентской области.

А нахрена нам теперь брага если Суюныч и его сын, Ганс, палёную наманганскую водку таскают? В обмен на остатки баланды для подкорма скоту. Барашки, коровка. Знали бы мудаки, чем Бибик эту баланду приправить может, не стали бы так рисковать. Хотя пойди, разбери их.