Чтение онлайн

— Собаки, — выкрикнул один из пятиклассников в зелёном охотничьем сюртуке с медными пуговицами и вельветовых брюках, предводитель приверженцев охоты, имевший репутацию отличного наездника и спортсмена вообще.

— Да, мы много лет держали в корпусе штук шесть — семь паршивых гончих, а Доктор, я это признаю, запретил это. Но только что в этом было хорошего? Только стычки со всеми егерями на десять миль вокруг; а большая игра в «Зайцев и собак» всё равно в десять раз интереснее. Что ещё?

Молчание.

— Ну, значит, я не буду продолжать. Пусть каждый как следует подумает, и вы увидите, что он никогда не вмешивается в то, что действительно хорошо и приносит пользу. И я снова повторю, если вы пойдёте против Доктора — берегитесь, это доведёт вас до беды. Вы прекрасно знаете, что я не из тех, кто поддерживает учителей, что бы они ни делали. Если бы он запретил футбол, или крикет, или купание в речке, или спарринг, я, как и вы, встал бы на защиту этих обычаев. Но он этого не делает, наоборот, он всё это поощряет. Разве вы не видели, как он сегодня полчаса наблюдал за матчем? (Громкие крики «Ура Доктору!») Он хороший человек, и сильный, и очень умный, и сам тоже окончил публичную школу. (Одобрительные возгласы). Так давайте же поддержим его, и не будем больше говорить всякие гадости, и выпьем за его здоровье как главы нашего корпуса. (Громкие одобрительные крики). Ну вот я и сказал всё неприятное, и очень этому рад. Грустно думать о том, что придётся расстаться с местом, в котором провёл восемь лет и которое любишь; и если в такой момент можешь сказать что-то такое, что пойдёт на пользу старому корпусу, то нужно это сделать, даже если это неприятно. Если бы я так не гордился нашим корпусом и всеми вами — да, никто не знает, как я всеми вами горжусь, — я бы всё это не говорил. А теперь давайте петь. Но, прежде чем я сяду, я хочу поднять тост, за который следует выпить с девятикратным ура. Надеюсь, что за это ни один из нас, где бы мы потом ни оказались, никогда не откажется выпить, вспоминая свои школьные годы. Это тост за наш Школьный корпус — лучший корпус лучшей школы в Англии!

Дорогие мои читатели, юные и не очень, если вы принадлежали или принадлежите к другим школам и другим корпусам, то, когда дойдёте до этого места, пожалуйста, не надо швырять мою бедную книжку по комнате, и ругать её и меня, и клясться, что больше вы не прочтёте ни строчки. Признаю, определённые основания для этого у вас есть. Но посудите сами, смогли бы вы уважать того, кто не верит, что именно его школа и его корпус — самые лучшие, и не готов защищать своё мнение? Вы сами знаете, что нет. А в таком случае нечего негодовать, что я так превозношу Школьный корпус Рагби. Разве я не имею на это право, если уж взялся записать эту правдивую историю для вашей пользы? Если же это вас не убеждает, тогда возьмите и напишите историю вашего корпуса в ваше время, и расскажите, не отступая от истины, всё, что считаете нужным, о своей школе и своём корпусе, — и я не буду ругать вас, когда это прочту.

Последние слова старшего Брука попали в самое уязвимое место аудитории; некоторые места его речи понравились не всем, но «лучший корпус лучшей школы в Англии» задел их за живое, и даже приверженцы охоты и выпивки вскочили на ноги, восторженно аплодируя. Можно было также надеяться, что его слова запомнятся и изменят что-нибудь к лучшему, но, как мы увидим дальше, этой цели они достигли не вполне.

Однако потребовалась вся популярность старого Брука, чтобы некоторые части его речи были выслушаны, и особенно то, что касалось Доктора. На свете нет других таких фанатичных приверженцев установленных правил и обычаев, какими бы глупыми и бессмысленными они ни были, как английские школьники, по крайней мере, школьники моего поколения. Каждый окончивший школу становился в наших глазах героем, и мы смотрели на него с почтением и благоговейным ужасом, когда через год-другой он заезжал в школу по пути в Оксфорд или Кембридж или обратно. А любой, кто был с ним знаком, не испытывал недостатка в аудитории, когда с удовольствием пересказывал то, что он говорил или делал, хотя от этих рассказов и ангелы на небесах заплакали бы, не говоря уже о директорах школ.

Самый пустяковый обычай, существовавший в школе, мы рассматривали как непреложный закон, и относились к его нарушению или изменению как к святотатству. Хотя Доктор как никто другой поощрял хорошие и разумные школьные обычаи, он, как уже упоминалось выше, решительно пошёл наперекор тем из них, которые ни хорошими, ни разумными не были. А, как сказал старший Брук, когда Доктор шёл наперекор обычаям или мальчикам, им оставалось только одно из двух — сдаться или уйти, потому что то, что говорил этот человек, подлежало безоговорочному исполнению. Тогда это уже начинали понимать; мальчики почувствовали, что ими руководит сильный человек, который сумеет добиться своего, но ещё не поняли, что человек этот ещё и мудрый, и добрый. Они ещё не успели почувствовать его личный характер и влияние, за исключением, может быть, нескольких старших ребят, с которыми он более близко имел дело; но большинство учеников, даже в его собственном корпусе, смотрело на него со страхом и неприязнью. Дело в том, что он застал школу и Школьный корпус в состоянии чудовищного беспорядка и распущенности, и всё ещё был занят необходимой, хотя и непопулярной, работой по наведению порядка.

Однако, как уже было сказано, речь старшего Брука имела успех, и все хором прокричали ура сначала ему, а потом Доктору. А потом пели опять, и пили за здоровье других ребят, которые собирались выпускаться из школы, и каждый из них в свою очередь произнёс речь, один — цветистую, другой — сентиментальную, третий — банальную, и так далее, приводить всё это здесь излишне.

Посреди исполнения “Auld Lang Syne” [89] пробило половину десятого. Исполнение этой песни — на редкость шумная процедура, с непременным стоянием одной ногой на столе, чоканьем кружкой о кружку и рукопожатиями; исполнять эту старинную песню без такого сопровождения кажется британской молодёжи делом совершенно немыслимым. В это время вошёл помощник швейцара Школьного корпуса, неся в руках пять или шесть зажжённых свечей в длинных деревянных подсвечниках, которые он начал вставлять в специальные отверстия в больших столах, там, куда мог дотянуться, а потом стоял и ждал до конца песни рядом с кругом поющих. Закончив, его приветствовали криками:

— Эй, Билл, балда, половину ещё не пробило!

— Давай сюда, Билл, выпей стаканчик!

— Спой песню, старина!

— Что, стол нужен, а?

Билл не без охоты выпил предложенный стаканчик, но, поставив пустой стакан на стол, запротестовал:

— Пора, джентльмены, только десять минут до молитвы, а нам ещё нужно привести в порядок холл!

В ответ на это последовали крики «Нет, нет!» и яростная попытка грянуть «Билли Тэйлора» в третий раз. Билл просительно посмотрел на старшего Брука, тот встал и прекратил шум.

— А ну-ка давайте помогайте, младшие! Тащите назад столы, убирайте кувшины и стаканы. Билл прав. Открой окна, Уорнер.

Уорнер, который сидел возле верёвок, начал поднимать створки больших окон, и в холл хлынул поток чистого свежего ночного воздуха, от которого замигали и начали оплывать свечи, и взревело пламя в каминах. Круг распался, каждый подхватил свой кувшин, стакан и песенник, а Билл налёг на большой стол и начал с дребезжанием толкать его на место возле двери в кладовую. Мальчики, кабинеты которых были на первом этаже, унесли с помощью друзей свои столы; а над всем этим, стоя на одном из длинных столов, кучка не знающих устали сынов гармонии нарушала тишину и спокойствие ночи затянувшимся исполнением «Боже, храни Короля». [90] Его Величество Король Вильям IV, правивший тогда нами, определенно был популярным монархом среди школьников — любителей пения, и был известен им, главным образом, по началу отличной, хотя и несколько вульгарной, песенки, которую они весьма полюбляли:

Подстрочник:

Особенно большие знатоки по части песен прославляли его также в балладе, которую, как я думаю сейчас, сочинил какой-нибудь ирландский монархист. Я забыл из неё все, кроме припева:

Подстрочник:

Мы и в самом деле были верноподданными в те дни, хоть, может быть, и выражали свои чувства несколько грубовато. Надеюсь, что те, кто пришёл нам на смену, так же относятся к Её ныне царствующему Величеству, [91] и, учитывая смягчение нравов, переняли или придумали новые песни в её честь, такие же сердечные, но более цивилизованные.

Когда пробило четверть десятого, зазвонил колокольчик на молитву. Шести- и пятиклассники выстроились в соответствии со своим положением в классе [92] вдоль стены по обе стороны каминов, младший пятый класс и другие ребята постарше вокруг длинного стола посередине, а самые маленькие — у одного конца того стола, что подальше от каминов. Том стоял самым последним, и его физическое и душевное состояние совершенно не подходило для молитвы; он не мог настроиться на серьёзный лад, как ни старался, в голове у него вертелись строчки из песен, и единственное, что он был в состоянии делать — это разглядывать старших, стоявших напротив, восхищаться великолепием их жилетов и раздумывать, какие они, эти ребята. На лестнице послышались шаги швейцара, и в дверях замелькал свет. «Тише!» — зашептали стоявшие поблизости пятиклассники, и вошёл Доктор в академической шляпе с кисточкой, одной рукой он придерживал полу мантии, а в другой у него была книга. Вот он проходит посередине и становится рядом с Уорнером, который делает перекличку. Доктор ничего не замечает, спокойно листает книгу и находит нужное место, а потом стоит, со шляпой в руках, заложив книгу пальцем, и смотрит прямо перед собой. Он лучше, чем кто-либо другой, знает, когда нужно смотреть, а когда — не смотреть; сегодня вечер пения, шума было много, но ничего плохого не произошло; пили только пиво, и вреда от этого никакого, хотя некоторые из них действительно разгорячились и сильно возбуждены. Поэтому Доктор ничего не замечает, а Том, как зачарованный, со страхом смотрит и слушает, как он стоит и читает псалом своим глубоким, звучным, проникающим до глубины души голосом. Молитва уже окончилась, а Том всё ещё стоит с открытым ртом и смотрит вслед его удаляющейся фигуре, как вдруг чувствует, что кто-то тянет его за рукав, оборачивается и видит Иста.