Чтение онлайн

Весь школьный двор полон здоровой, весёлой, счастливой жизни, но я хочу обратить ваше особое внимание на небольшую группу на склоне «островка», обращённом к крикетной площадке. Она состоит из трёх человек; двое сидят на скамейке, а один — прямо на земле у их ног. Первый — высокий и худощавый, с кустистыми бровями и насмешливой улыбкой, по всей видимости, священнослужитель. Он небрежно одет, и вид у него довольно измождённый, что неудивительно, если учесть, что позади у него шесть недель экзаменационной работы; а теперь он греется на вечернем солнышке и радуется жизни, хотя, похоже, не очень-то хорошо знает, куда девать свои руки и ноги. Это наш старый знакомый, тот самый молодой учитель, с которым нам уже приходилось встречаться раньше; с тех пор он многое приобрёл, что сразу заметно по его лицу.

А рядом с ним, в белой фланелевой рубашке и таких же брюках, в соломенной шляпе, желтых крикетных туфлях и с капитанским поясом, сидит здоровенный парень почти шести футов ростом. У него румяное загорелое лицо, бакенбарды, курчавые каштановые волосы и смеющиеся глаза. Он сидит, опершись локтями о колени, и поглаживает свою любимую биту, с которой набрал сегодня не то тридцать, не то сорок очков. Это Том Браун, который превратился в молодого человека девятнадцати лет; он староста и капитан школьной крикетной команды, и сегодня его последний день в качестве ученика Рагби. Остаётся только надеяться, что он настолько же поумнел, насколько вырос с тех пор, как мы встречались с ним в последний раз.

У его ног на тёплой сухой земле по-турецки сидит Артур; одет он так же, как Том, и на коленях у него лежит бита. Он тоже уже не мальчик, пожалуй, в меньшей степени мальчик, чем Том, если судить по вдумчивому выражению его лица. Он немного бледнее, чем хотелось бы, однако вся его фигура, хотя и тонкая, но крепкая и энергичная; вся его прежняя робость куда-то пропала и сменилась сдержанным весельем, которым так и лучится его лицо, когда он прислушивается к обрывкам разговора между двумя другими и сам участвует в нём время от времени.

Все трое с большим интересом следят за игрой и присоединяются к одобрительным крикам, которыми сопровождается каждый хороший удар. Приятно видеть, как свободно и дружески разговаривают ученики с учителем, — вполне уважительно, но без всякой принуждённости и откровенно. Том явно оставил свою старую идею «естественных врагов», по крайней мере в том, что касается этого преподавателя.

Но давайте же послушаем, о чём они говорят, и посмотрим, какие выводы мы сможем из этого сделать.

— Я не возражаю против вашей теории, — говорит учитель, — и признаю, что вы сами служите её прекрасным доказательством. Но возьмем, к примеру, такого автора, как Аристофан, вы же проходили с Доктором одну из его пьес в этом полугодии, не так ли?

— Да, «Всадников», — ответил Том.

— Так вот, я уверен, что вы смогли бы в два раза лучше оценить её замечательный юмор, если бы больше внимания уделяли учёбе.

— Знаете, сэр, мне кажется, никто из нашего класса не получил больше удовольствия, чем я, от стычек между Клеоном и Колбасником, правда же, Артур? — сказал Том, подталкивая его ногой.

— Да, так оно и было, — сказал Артур, — думаю, сэр, вы привели неудачный пример.

— Вовсе нет, — сказал учитель, — взять хоть эти стычки, разве можно полностью оценить их, если вы не владеете оружием в совершенстве? А оружие в данном случае — это язык, над которым вы, Браун, никогда и вполовину не работали так, как следовало бы. Поэтому вы наверняка упустили все тонкие оттенки значений, которые составляют основную часть юмора.

— Здорово сыграно, браво, Джонсон! — закричал Артур, роняя биту и бешено аплодируя, и Том тут же присоединился к нему, крикнув «Браво, Джонсон!» так, что было слышно у самой часовни.

— Что такое? Я не видел, — спросил учитель. — Им удалось сделать всего одну пробежку, кажется?

— Нет, но какой мяч! Его мог спасти только этот поворот запястья, и он сделал это. Браво, Джонсон!

— Однако здорово они подают, — сказал Артур, — как видно, проигрывать не собираются.

— Вот, пожалуйста, — снова вклинился учитель, — именно об этом я вам и толкую последние полчаса. Всё дело в нюансах. Я не понимаю игру в крикет, и потому не могу в должной мере оценить все эти тонкие приёмы, про которые вы говорите, что в этом и заключается вся соль игры, хотя, когда вы или Рэгглз сильно отбиваете мяч, это мне понятно, и я радуюсь не меньше других. Видите аналогию?

— Да, вижу, сэр, — ответил Том, лукаво посмотрев на него, — вопрос только в том, чтo принесло бы мне больше пользы, полное понимание греческих частиц или полное понимание крикета. Я, знаете ли, туповат, на то и другое вместе мне просто не хватило бы времени.

— Я вижу, вы неисправимы, — сказал со смешком учитель. — Я опровергну вас примером. Вот Артур, который преуспел и в греческом, и в крикете!

— Да, но только в этом нет его заслуги. Греческий — его стихия. Когда он поступил сюда, он уже читал Геродота просто для удовольствия, как я — «Дон-Кихота», и при всём желании не смог бы сделать ошибку в согласовании времён. А что касается его крикета, то об этом позаботился я.

— Арбитр выводит его из игры, смотри, Том! — кричит Артур. — Как глупо, зачем так бежать!

— Ничего не поделаешь, он и так сыграл хорошо. Чья сейчас очередь отбивать?

— Не знаю, твой список остался в палатке.

— Пойдём посмотрим, — сказал Том, вставая, но в этот момент к «островку» подбежали Джек Рэгглз и ещё несколько игроков.

— Браун, можно, я буду следующим? — кричит Джек.

— А кто следующий по списку? — спрашивает капитан.

— Винтер, а потом Артур, — отвечает парень со списком в руках, — но нам надо сделать ещё двадцать шесть пробежек, а времени мало. Я слышал, как мистер Эйслэби сказал, что ровно в четверть девятого прекратит игру.

— Пожалуйста, пусть будет Рэгглз, — хором просят ребята, и Том уступает скрепя сердце.

— Боюсь, что из-за этой глупости я проиграл матч, — говорит он и садится снова. — Они наверняка выведут Джека из игры минуты за три — четыре; зато вы, сэр, сможете увидеть пару сильных ударов, — добавляет он, поворачиваясь к учителю и улыбаясь.

— Оставьте вашу иронию, Браун, — отвечает учитель. — Я уже начинаю понимать тонкости игры. Это действительно благородная игра!

— Правда же? Но это больше, чем игра. Это общественный институт, — говорит Том.

— Да, — соглашается Артур, — это врождённое право каждого британского мальчишки, молодого или не очень, точно так же, как хабеас корпус [163] и суд присяжных — врождённое право каждого британца.

— Мне кажется, она ценна тем, что учит дисциплине и ответственности друг за друга, — продолжал учитель, — эта игра чужда эгоизму. Индивидуум растворяется в команде; он играет не для того, чтобы выиграть, а для того, чтобы выиграла его команда.

— Истинная правда, — сказал Том. — Вот почему футбол или крикет, если как следует подумать, намного лучше, чем «Собаки и зайцы» или любая другая игра, цель которой — прийти первым или победить одному, а не победа команды.

— И потом, капитан команды по крикету! — сказал учитель. — Какое положение он занимает в школьном мире! Его можно сравнить с положением Доктора; тут требуется и умение, и мягкость, и строгость, и множество других ценных качеств.

— Да, только вот где бы всё это раздобыть? — сказал Том, смеясь. — Потому что их ему явно не хватает, а то он не свалял бы сегодня такого дурака, когда разрешил Джеку Рэгглзу отбивать вне очереди.

— Да, Доктор бы так не поступил, — рассудительно заметил Артур, — Том, тебе ещё учиться и учиться искусству управления.