Чтение онлайн

Как и следовало ожидать, дом учителя оказался заперт, а все слуги, по-видимому, лихо отплясывали на траве школьного двора в полное своё удовольствие, совершенно забыв о своём несчастном холостяке-хозяине, единственная отрада которого в том, что касается еды, заключалась в вечерней «посудине с чаем», по выражению наших бабушек. В его случае это выражение оправдывало себя, потому что он всегда пил из блюдечка. Каков же был ужас бедняги, когда он обнаружил, что его оставили на улице! Если бы он был один, то, наверное, не придал бы этому особого значения и ходил взад-вперёд по гравийной дорожке, пока кто-нибудь не пришёл бы; но теперь была задета его репутация хозяина, тем более что гостем был ученик. Однако гость, кажется, посчитал всё это очень забавным и, пока они топтались вокруг дома, взобрался на стену, с которой можно было достать до окна коридора; оказалось, что оно не заперто, и через минуту Том уже был в доме и отпер парадную дверь изнутри. Учитель мрачно усмехнулся своему воровскому проникновению в собственный дом и настоял на том, чтобы оставить открытой парадную дверь и два окна на той же стороне, с целью как следует напугать бездельников по возвращении. Затем оба начали шарить в поисках провизии к чаю, что оказалось нелёгким делом для учителя: он понятия не имел, где что лежит, и к тому же был на удивление близорук. Зато Том с помощью какого-то шестого чувства угадывал, в каких шкафах следует искать на кухне и в кладовой, и вскоре выложил на стол в маленьком кабинете такие яства, каких здесь не появлялось, пожалуй, за всё время правления его наставника. Этот последний впервые получил возможность приобщиться, помимо прочего, к такому лакомству, как сладкий пирог на смальце. Только что испечённый пирог был сочным и рассыпчатым; он поджидал возвращения кухарки в буфете, который она приспособила для своих личных целей, где его и обнаружил Том. Чтобы проучить её, они прикончили его до последней крошки. Чайник весело пел на очаге, потому что, несмотря на летнюю пору, они разожгли огонь, распахнув при этом настежь оба окна. Груды книг и бумаг были сдвинуты на другой край стола, и даже большая одинокая гравюра над каминной полкой с изображением часовни Кингз-Колледжа [165] стала казаться не такой чопорной, как обычно, когда они со всей серьёзностью приступили к чаепитию в сгустившихся сумерках.

После того, как они немного поговорили о матче и других незначительных предметах, разговор естественным образом вернулся к предстоящему отъезду Тома, о котором тот не переставал сожалеть вслух.

— Нам будет так же не хватать вас, как и вам — нас, — сказал учитель. — Вы ведь теперь у нас Нестор [166] школы, верно?

— Да, с тех пор, как ушёл Ист, — ответил Том.

— Кстати, у вас нет от него вестей?

— В феврале я получил от него письмо, как раз перед тем, как он отправился в Индию, в свой полк.

— Из него выйдет отличный офицер.

— Ещё бы! — сказал Том, просияв. — Никто не умел лучше управляться с нашими ребятами, а солдаты, мне кажется, очень похожи на мальчишек. И он никогда не пошлёт их туда, куда не пошёл бы сам. Уж это как пить дать — храбрее, чем он, просто не бывает.

— За год в шестом классе он научился многому, что ему теперь пригодится.

— Конечно, — сказал Том, глядя в огонь. — Бедный старина Гарри, — продолжал он, — отлично помню тот день, когда нас перевели в шестой. Как он сразу проникся ответственностью своего положения и рассуждал о полномочиях шестого класса и о своих новых обязанностях по отношению к Доктору, пятому классу и фагам. И никто не выполнял их лучше, хотя он всегда был за фагов и против власть предержащих. А Доктору он нравился? — и он вопросительно посмотрел на учителя.

— Доктор видит и ценит хорошее в каждом, — догматически заметил учитель, — но я надеюсь, что Исту попадётся хороший полковник. Если он не сможет уважать своё начальство, то вряд ли дела у него пойдут хорошо. Даже здесь ему понадобилось много времени, чтобы усвоить урок повиновения.

— Хотел бы я быть с ним, — сказал Том. — Если уж мне нельзя остаться в Рагби, то тогда я хочу быть там, в большом мире, и делать что-нибудь полезное, а не тратить зря три года в Оксфорде.

— Что вы имеете в виду — «делать что-нибудь полезное в большом мире»? — спросил учитель, внимательно глядя на него поверх блюдца, которое так и не донёс до губ.

— Ну, я имею в виду настоящую работу…какую-то профессию… то, что человек должен делать, чтобы зарабатывать себе на жизнь. Я хочу делать что-то по-настоящему полезное и чувствовать, что я не просто небо копчу, — ответил Том, затрудняясь даже для себя самого определить, что именно он имел в виду.

— По-моему, вы путаете две совершенно разные вещи, Браун, — сказал учитель, ставя на стол пустое блюдце, — вам следует разобраться с этим. Вы говорите о зарабатывании на жизнь и о том, чтобы делать что-нибудь полезное в мире, как об одном и том же. Дело в том, что вы можете очень хорошо зарабатывать, и при этом не приносить никакой пользы миру, и даже совсем наоборот. Ставьте своей целью второе, и вы всегда будете правы, независимо от того, сможете заработать или нет. Но если вы сосредоточитесь на первом, то, скорее всего, скатитесь до простого наживания денег, а до мира с его проблемами вам никакого дела не будет. Не спешите, вы ещё успеете найти для себя дело в этом мире; вы ещё слишком молоды и не можете пока судить об этом. Просто оглядитесь вокруг там, где окажетесь, и постарайтесь сделать так, чтобы дела в этом месте пошли немного лучше и честнее. Вам и в Оксфорде найдётся, чем заняться, да и везде, где бы вы ни оказались. И не стоит думать, что вот эта часть мира — важная, а та — неважная. В мире важен каждый уголок. Никто из людей не может знать, который из них важнее, но каждый может честно делать своё дело в своём собственном уголке.

И этот славный человек продолжал со знанием дела беседовать с Томом о том, чем он мог бы заняться, когда будет студентом, и предостерегал его относительно распространённых университетских грехов, и объяснил великое множество важных различий между школьной и университетской жизнью, пока сумерки не сменились темнотой, и они не услышали, как слуги крадучись возвращаются через чёрный ход после своей самовольной отлучки.

— Интересно, куда это запропастился Артур, — сказал, наконец, Том, глядя на свои часы. — Уже почти половина десятого.

— Да просто ужинает вместе с командой и совсем забыл о своих старых друзьях, — сказал учитель. — Ваша с ним дружба всегда меня очень радовала. Она была становлением для вас обоих.

— Уж для меня-то точно, — ответил Том. — Если бы не он, я бы сейчас тут не сидел. Действительно счастливая случайность, что он попал в Рагби и стал моим соседом по комнате.

— При чём же здесь случайность? — спросил учитель. — Я вообще не верю в подобные вещи, а уж в данном случае точно не было ни случайности, ни везения.

Том смотрел на него вопросительно, и он продолжил:

— Вы помните, как Доктор отчитал вас с Истом в конце одного полугодия, вы были тогда в младшем пятом и постоянно попадали в какие-то переделки?

— Конечно, помню, — сказал Том, — это было как раз перед тем полугодием, когда пришёл Артур.

— Совершенно верно, — ответил учитель, — Так вот, я был у него через несколько минут после вас, и он очень за вас беспокоился. Мы обсудили это с ним и пришли к выводу, что именно вам было особенно необходимо иметь в школе какую-то цель помимо игр и всяких проделок, поскольку было совершенно ясно, что учёба вашей первоочередной целью не будет никогда. И тогда в начале следующего семестра Доктор выбрал лучшего из новеньких и поместил его к вам в кабинет, разделив вас с Истом. Он надеялся, что, если вам придётся стать опорой для кого-то, то вы и сами станете устойчивей, взрослей и серьёзней. Могу уверить вас, что с тех самых пор он с большим удовлетворением следил за ходом эксперимента. Увы, никто из вас, мальчики, не знает, сколько вы причиняли ему беспокойства, и как внимательно он следил за каждым вашим шагом в школе.

До этого времени Том никогда не находился полностью под влиянием Доктора и не понимал его до конца. Сначала он просто его боялся. Затем, как я пытался показать, он за несколько лет научился относиться к нему с любовью и уважением и стал считать, что он замечательный человек, мудрый и добрый. Но в том, что касалось его собственного положения в школе, которым Том немало гордился, то он был уверен, что благодарить за него должен только себя самого, и был, по правде говоря, очень самонадеянным юным джентльменом на этот счёт. Он имел обыкновение хвастаться тем, что сам пробил себе дорогу на вершину, без всякой помощи со стороны учителей или старших, и что школа теперь совсем не то, чем она была, когда он в неё попал. И, хотя вслух он этого не говорил, но в глубине души был убеждён, что эти великие изменения в школе в значительной степени его собственная заслуга. Он признавал, что дружба с Артуром пошла ему на пользу, и что он многому у него научился, как и у некоторых других своих школьных товарищей, но ни один из них не имел такого же, как он, влияния на всю школу в целом. А что касается Доктора — конечно, он превосходный учитель, но ведь каждый знает, что учителя мало что могут во внеурочное время. Короче говоря, он чувствовал себя на равных со своим начальником в том, что касалось социальных отношений в школе, и думал, что Доктору придётся без него нелегко. Более того, его школьный консерватизм по-прежнему был настолько силён, что он всё ещё поглядывал на Доктора с некоторой подозрительностью, как на слишком ярого приверженца реформ, и считал, что для школы было бы очень желательно, чтобы рядом с ним находился какой-нибудь мудрый советчик (вроде него самого), который приглядывал бы за тем, чтобы не нарушались законные школьные права, и чтобы ущемление прав республики не оставалось без должного протеста.

Для него оказалось полнейшей неожиданностью обнаружить, что, помимо обучения шестого класса, руководства и управления всей школой, редактирования классиков и написания научных трудов великий директор находил время для того, чтобы следить за школьной карьерой его, Тома Брауна, и его друзей, и, без сомнения, ещё пятидесяти учеников одновременно; и при этом никогда не показывал вида, что вообще думает об отдельно взятых учениках.

Однако с этого момента победа Доктора над Томом Брауном стала абсолютной. Он полностью капитулировал, и вражеские войска прошли через него в полном составе — кавалерия, инфантерия, артиллерия, обоз и маркитанты. На это потребовалось восемь долгих лет, но теперь это было сделано, и он окончательно и бесповоротно поверил в Доктора. Если бы он вернулся теперь в школу, и в начале следующего полугодия Доктор объявил бы об упразднении системы фагов, или футбола, или субботнего полувыходного, или ещё каких-нибудь особо почитаемых школьных традиций и обычаев, или даже всех их сразу, — Том безоговорочно поддержал бы это со слепой верой в Доктора. Поэтому, с сожалением распрощавшись со своим наставником, от которого он получил два прекрасно переплетённых тома проповедей Доктора в качестве прощального подарка, он отправился в Школьный корпус таким почитателем героев, что сам Томас Карлайл был бы доволен. [167]

Там он обнаружил команду, которая бурно веселилась после ужина, — Джек Рэгглз во всё горло орал шуточные песни и демонстрировал свою силу. Тома приветствовал хор голосов, в котором упрёки по поводу его отсутствия смешивались с радостью по поводу его появления. Вскоре он проникся духом происходящего и развеселился не хуже остальных, а в десять часов его пронесли вокруг внутреннего двора на одной из скамеек из холла, распевая «Потому что он славный малый», [168] а старый Томас стоял и с умилением смотрел на это, и другие слуги из Школьного корпуса тоже.