Чтение онлайн

«Я проткнула ему лицо, как вампиру, — думает Хейли. У неё вырывается безумный смешок. — Как дерьмовому вампиру».

Хейли с трудом поднимается, плечи и позвоночник болят от сокрушительного веса Дэймона. Но она жива, и в неё не вошло ни капли этой гадости.

Пока Дэймон плюхается и стонет, она выуживает ключи от машины из его кармана.

В машине она будет чувствовать себя в б'oльшей безопасности. Она не умеет водить машину, но, конечно, это не может быть так сложно.

Внизу лестницы она слышит позади себя Дэймона. Она оглядывается. На полпути, с деревянной балкой, всё ещё проткнутой в черепе, Дэймон с трудом поднимается на ноги.

Пока Табби сидит за кухонным столом для завтрака, огромная женщина чистит их холодильник от протеина. Её широкая спина напрягается и изгибается, когда она достаёт упаковку варёной курицы, полдюжины фаршированных яиц, несколько варёных соевых колбас (которые она сначала пробует, а затем выражает неодобрение ворчанием), кусок швейцарского сыра и остатки говяжьей лазаньи.

Она внушительного вида, но это дом Табби, её семейный дом. Табби всегда защищала своих детей и мужа, как физически, так и эмоционально; это её причина существования. И пока этот мускулистый зверь раскладывает еду на столешнице у холодильника, как будто она её всю съест, Табби смотрит на пистолет, лежащий сбоку от импровизированного буфета.

— Чёрт, эти овощи неплохие, — говорит женщина, отвернувшись от Табби.

Табби думает, как быстро она сможет достать пистолет, когда наверху доносится шум драки. Кухня находится на противоположной стороне дома, поэтому трудно услышать, что именно происходит.

Крупная женщина наклоняет голову.

— В чём дело? — спрашивает она, как будто Табби может знать.

Хлопнула дверь.

Вопль протеста.

Подскакивание пружин кровати.

Шум от удара.

Голос Джеймса разносится по дому:

— КРЕБ!

У Табби сжимается сердце. Её муж только что позвал на помощь своего мёртвого брата?

Крупная женщина выхватывает пистолет со столешницы.

— Оставайся здесь.

— Мой сын там, наверху, — говорит Табби, вставая.

Женщина останавливается и оборачивается с прищуренными глазами. Она направляет пистолет на Табби, держа палец на спусковом крючке.

— Я, блять, заикаюсь? — спрашивает она и спешит из кухни.

Когда её захватчик поднимается по лестнице, Табби говорит себе, что не собирается плакать, даже когда горячие слёзы льют у неё из глаз. Она вытирает их и слушает, успокаиваясь.

Она не может здесь оставаться, бесполезная. Она нужна своей семье.

Табби пересекает комнату и берёт с подставки у плиты третий нож: небольшой тесак.

Ещё один шум доносится сверху: низкий звук, похожий на гудение басового усилителя.

Принимая во внимание женщину и её пистолет, Табби считает, что лучше предупредить её, что она уже в пути, чем пытаться красться. Внизу лестницы она кричит:

— Я поднимаюсь! Я просто хочу позаботиться о своём сыне!

Хлопает дверь.

Никто не возражает против заявления Табби, когда она поднимается по чистой, устланной ковром лестнице, её живот сводит, а рука дрожит, когда она сжимает нож.

За закрытой дверью её спальни бормочут низкие голоса.

Табби достигает вершины лестницы и останавливается.

Огромная женщина сидит на полу перед спальней Табби и Джеймса. Она зажала рот рукой и зажмурила глаза, как испуганный ребёнок. Она раскачивается взад и вперёд без той надменной самоуверенности, которую Табби уже видела.

Внизу звонит дверной звонок, Табби трясёт. Она игнорирует его. Она должна знать, что произошло в её спальне.

Не чувствуя угрозы со стороны большой женщины, по крайней мере, сейчас, Табби идёт к двери своей спальни.

— Его… нет, — говорит женщина у её ног.

Табби толкает дверь.

Её поражает резкий запах сырого мяса и потрохов.

Спина Джеймса частично закрывает вход, но за ним кровать превратилась из белой в малиновую, а на ней лежит уничтоженное тело человека.

Сначала Табби думает, что маленького Райана обезглавили, а его голову положили на торс трупа, но когда глаза сына поворачиваются к ней и на его лице появляется довольная улыбка, она понимает нечто невозможное: Райан внутри трупа, как испещрённого целлюлитом скафандра, и его голова высовывается из дыры в груди.

Мир Табби кружится, как американские горки. Хотя вид её единственного сына, выглядывающего из плотского кокона другого человеческого тела, отталкивает и унизителен, в комнату вошла более непосредственная опасность.

Через плечо Джеймса, пристально разглядывающего всё вокруг, стоит фигура, которую Табби никогда раньше не видела.

Незнакомец — долговязая, худощавая фигура неопределённых лет; ему может быть двадцать один, ему может быть пятьдесят. Он носит ничем не примечательную одежду: грязные ботинки, джинсы и грязную футболку, которая, возможно, когда-то была белой, из которой торчат его тонкие, как веретено, руки. Его единственное другое украшение — кожаный ремешок, плотно обёрнутый вокруг его шеи, который свисает с его груди.

Куст спутанных тёмных волос венчает его безумное лицо, смотрящее сквозь слой засохшей грязи. Его глаза вращаются не синхронно друг с другом, один смотрит вверх, а другой одновременно вниз, или один целится прямо вперёд, а другой смотрит в сторону. Румяные щёки и маленькие уродливые уши обрамляют его торжествующее выражение: ухмылка с открытым ртом, состоящая из зубов, похожих на человеческие, но вдвое длиннее, чем когда-либо видела Табби.

Если бы его вымыли и он закрыл бы рот, возможно, он мог бы сойти за «нормального», но его отталкивающее присутствие выдаёт его внешний вид. Табби чувствует к этой фигуре то же самое, что и при столкновении с высшим хищником: слабоногая и беспомощная, как будто она смотрит непонятной смерти в лицо. Пресыщенный запах трупа на кровати — фоновый аккомпанемент всепоглощающей вони этого странного персонажа, который производит у Табби впечатление чего-то дикого, сырого и совершенно чуждого.

То, чего не должно быть, но есть.

— Привет, дорогой брат, — говорит незваный гость.

Табби понимает, что это Креб, потому что, если не считать его острого носа, который контрастирует с более выдающимся клювом Джеймса, он выглядит как истощённая, мерзкая копия её собственного мужа.

С акцентом, вызывающим мысли о едком навозе и гнили, Креб говорит Джеймсу:

— Давно это было, а?

Джеймс сложил руки перед собой, словно в молитве. Когда он говорит, его голос дрожит.