Чтение онлайн

Они вернулись с прогулки, Вера покормила своего любимца, и утро психотерапевта продолжилось мучительными воспоминаниями: сколько ложек сахара нужно насыпать в овсянку. И сколько ложек кофе нужно насыпать в кофе. Это делал Андрей, и он это знал, а она — нет. А теперь требовалось самой. Она готовила завтрак и продолжала перебирать в уме запутанные нити. Игра в музее и игра-жизнь сплелись, нужно их распутать. Лученко и сама часто прибегала к играм в своей практике. Игра помогает писать черновики поведения тем, кто не готов к жизни. Но как бы прекрасно ни «работали» игры для выхода из кризисных ситуаций или выравнивания отношений внутри какой-то группы людей, все же «наша жизнь — не игра»: так, кажется, пел Окуджава. В обыденности требуется ясное отграничение забавы от жизни. Интуитивно оно у каждого имеется, границы чувствуешь подсознательно. А если ты заигрался, нужно остановиться. Теперь же, скорее всего, для остановки потребуется одна, самая последняя игра…

Закончив все утренние обязательные, почти автоматические движения, она включила Тошу. Такое ласковое имя они с Андреем дали своему ноутбуку «Toshiba». Запустила Word и стала писать.

Здравствуй, мой милый Андрюша! Про погоду не спрашиваю. И так знаю, что у вас в Парижике тепло. А у нас с Паем все хорошо. Только что вернулись с прогулки, он наелся и улегся спать, привалившись ко мне горячим боком. А голову положил ко мне на колени, да еще поплямкивает. Выражение на его велюровой мордахе такое, будто говорит: «Передай ему привет!» Ну вот откуда он знает, что я пишу тебе письмо? Впрочем, ты мне скажешь: «Есть такая наука — зоопсихология». А еще ты скажешь, что все наши домашние любимцы — эмпатики. Поэтому они нас чувствуют даже лучше, чем мы, люди, друг друга. Это правда. Хотя вот я знаю, чем ты сейчас занимаешься. Лечишь своих зверушек. Перед отъездом я хотела рассказать тебе о «музейном деле», которым сейчас занимаюсь, но не успела… Ну вот, ты забеспокоился! Точно знаю — беспокоишься за меня. Потому что ты всегда это делаешь. А со мной все в порядке, Андрюша. Тебя не смешит придуманное мной название? Дело действительно происходит в нашем городском музее, мы с тобой там бывали. Оно намного сложнее, чем казалось на первый взгляд. Убийство милиционера, убийство режиссера и попытка убийства Лиды — это цепь преступлений одного человека. Хотя милиция уже успела схватить: и американца Маркоффа, и певицу Франческу, и главного хранителя Хижняка. Но это не они! Я убеждена, что убийца — работник музея. Чем больше я общаюсь с музейщиками, тем больше мне кажется, что у каждого из них была и причина, и возможность. Я могла бы описать тебе мотивации всех персонажей, но это слишком долгое дело. Если б ты знал, Андрюшка, как мне тебя не хватает! Так хочется поговорить с тобой, причем не виртуально, а живьем! Ну ладно, пока. Целую тебя нежно.

Твоя Вера.

Она скопировала текст в почту, отправила письмо. После этого ей почему-то стало так грустно, что на глаза даже набежали слезы. «Не дай себе раскиснуть! А также засохнуть», — мысленно отдала себе приказ и пошла в ванную умываться.

Вернувшись в комнату с порозовевшим лицом и ясными глазами, она достала из комода отрезы разных тканей. Ей хотелось сшить себе какую-нибудь обновку. Разложенные на диване красивые лоскуты отвлекли Веру от грустных мыслей и, как небольшие веселые ручейки, расцветили комнату. Она уселась с ногами на широкое ложе. Явившийся из-под стола Пай на правах любимца тут же улегся на расстеленные веером шифон и шелк, атлас и бархат, велюр и ситец, батист и шерсть. Хозяйка не стала его прогонять. Разворачивая отрезы тканей, она словно бы разговаривала с ними.

Золотисто-коричневый шифон. Молочные хризантемы с золотой обводкой по краю. Невесомая ткань… Даже произносится как-то по-китайски: ши-фон — словно задвигается ширма. За ней шуршат шифоновые покрывала. Полупрозрачные, таинственные, сексуальные. Хорошо бы из него сшить длинное вечернее платье. Из легкого шифона в крупных цветах хризантем. В стиле Унгаро.

Вера поднялась и посмотрела на себя в зеркало, прикладывая к плечам материал. Ее золотисто-каштановым вьющимся волосам, синим глазам и светлой коже шифон подходил. Она отложила его и взяла шелк. Подобно камню александриту, отрез шелка менял свой цвет. Он был то нежно-бирюзовым, то розоватым. «Шелк — ползучий, как змея, скользкий, как ртуть. Постоянно движущийся, словно бегущий впереди фигуры, — думала Вера, поглаживая рукой скользкую ткань. — Из него можно сшить великолепный костюм. Но желательно, чтобы ткани было побольше… Чтобы хватило на косой крой и еще на разные оборки и драпировки, если мне захочется чего-нибудь скрыть-подчеркнуть!»

Она завернулась в переливающийся шелк, а он, дамский угодник, сразу же показал: у этой красотки масса женских достоинств! Шелковый любезник нашептывал — да что там шептал, прямо говорил и даже демонстрировал: посмотри, какая у тебя тонкая талия, роскошная грудь, высокая шея!

Ладно, шьем костюм из шелка. Она на прощание полюбовалась другими отрезами. Атлас — белый, сверкающий, холодный как лед; бархат, тончайший, темно-синий, с внутренним светом, точно летнее небо; а вот летний ситчик — простой, румяный, незатейливый, в мелкий рисунок, как пряник среди тортов и пирожных; и, наконец, батист — напудренный маркиз. Какую роскошную блузку в стиле кантри можно было бы сшить из него, белого, тонкого, в кружевной прошве! Ах! Насмотревшись на лоскуты, она аккуратно уложила их в нижний ящик комода. Расстелив на полу газеты, положила сверху шелковую ткань и принялась тонким обмылком обводить свою выкройку. Затем острыми ножницами разрезала, раскроила нежный шелк. Получившиеся семь отдельных кусков предстояло сметать. Вера поставила перед собой большую коробку с нитками и иголками, выбрала контрастную оранжевую нитку и принялась за наметку.

Пока она занималась шитьем, в ее голове продолжалась аналитическая работа. Руки проворно переносили вытачки, делали быстрые стежки, разглаживали, присобирали — а мысли кружились вокруг «музейного дела».

С директором музея Никитой Самсонычем Горячим они вспоминали о советских временах и о том, что его называли советским Сикейросом. До разговора с ним она общалась в музейном дворике с Лерой Аросевой, и та показала на тыльной стене мозаику, сделанную Никитой Самсоновичем. Ничего она в ней не поняла. С обывательской точки зрения — какая-то детская «каляка-маляка». Оказывается, народный художник Горячий на самом деле не способен самостоятельно нарисовать даже примитивный натюрморт. Лера утверждает, что он вообще рисовать не умеет. Хорош народный художник! Если предположить, что о его тайне узнал не в меру любознательный мент или циничный режиссер? Никита Самсоныч вполне крепкий дедушка, и дать по голове или подтолкнуть статую очень даже мог… Лобоцкая. Проблема не во внешней непривлекательности, а в том, что внутренне она еще более уродлива. Постоянно измывается над своими подчиненными, изощренно и мелко. Могла ли она совершить преступление? Любопытный милиционер Гаркавенко мог ее шантажировать? И она его за это… А режиссера? Судя по всему, Артур Запорожцев излишней деликатностью тоже не страдал. Мелковата для такого поступка. Хотя?..

Мысленно Вера перебрала всех музейщиков. Словно бусы, камешек за камешком. Лера Аросева и Олеся Суздальская — эти, пожалуй, работали бы в музее просто за идею, даже если бы им не платили их копеечную зарплату; Хижняк — это вообще блаженный Дон Кихот; Люська Баранова чем-то напоминала Ахеджаковскую секретаршу из «Служебного романа»; старушки смотрительницы тоже рьяно болеют за музейное дело.

Кстати, хороши эти научные сотрудники и хранитель!.. Когда Вера сидела с Аросевой в музейном дворе и слушала рассказы о музее с его картинами, то решила, что пора ее расспросить по-настоящему. И неожиданно задала вопрос:

— Как вы это делаете?

— Что делаем? — не поняла Аросева.

— Ну вот эти фокусы. Чтобы осенью вдруг наступила зима. Чтобы печка раскалилась.

— Какая печка? В нижнем зале?

— Я имела в виду кабинет Воскресенского…

— А, так мы его часто называем «нижним залом», ведь там постоянно устраиваются выставки и экспозиции…

— Неважно, короче говоря — кто у вас так мастерски играет Прасковью Воскресенскую? Вы сами? Ангела-хранителя придумали, надо же! Давайте-давайте, колитесь. Мне можно, я в играх разбираюсь. Психотерапевт как-никак.

По лицу Леры было видно, что она сначала хотела все отрицать. Даже нахмурилась. Но посмотрела в Верины смеющиеся глаза и не выдержала — улыбнулась.

— Как же вы нас вычислили? Я-то думала, никто не догадается.

— Никто и не догадался. Ну?

— Понимаете, нужно было что-то делать. Мы не могли просто спокойно смотреть на то, что творится в музее… Но слишком хорошо знали, что разговоры бесполезны. Вот и придумали ангела-хранителя вместе с Олесей.

— А Хижняк вам помогал.

— Вы и это знаете?! — Лера потерла раскрасневшиеся щеки ладонями. — Да, Федор Емельянович подсказал нам одну пожилую актрису. Она и играла Прасковью… А зиму сделать просто — с помощью проектора. Мы думали, что загадочные появления ангела-хранителя немного притормозят рвение нашей дирекции устраивать в музее всякие шабаши… А тут это убийство… Но мы тут ни при чем, Вера Алексеевна.

…Лученко улыбнулась, вспомнив этот разговор. Как дети малые, честное слово! Они, конечно, ни при чем. Но все-таки, кто же? Вообще-то она догадывается кто. Но эта догадка так неправдоподобна… Совершенно не подходящий на роль убийцы человек!..

Мелодичная трель мобильного прервала ее мысли. Она открыла крышку тонкого серебристого аппарата и прочитала текстовое сообщение: «На ваш почтовый ящик пришло письмо». Отложила шитье, включила компьютер и прочитала письмо Андрея.

Здравствуй, моя любимая Верочка! Я как раз сижу на работе, собрался написать тебе, а тут пришло твое письмо. Вот здорово! Ты, о великий Эскулапик, как всегда, угадала: я действительно лечу зверушек. Ребятам помогаю, двум французским ветеринарам. Им львенка принесли с болезнью почек, совсем маленького. Хотели уже усыплять — кажется, острый нефрит. Я возразил и предложил лечение. Царенок зверей протестовал против лечения, но куда там!.. Катетер, капельница — все как положено. Пришлось ему отнестись философски, он даже ругаться перестал, только все нагло обгадил. И ведь слова ему не скажешь, он делает вид, что не сволочь, а больной. Уже кое-какие улучшения просматриваются. Сейчас хмырь лежит рядом с монитором прямо на столе и нагло, издевательски таращит свои желтые буркалы. Этот дикий зверь напомнил мне котов, которых я спасал в своей клинике. Помнишь, я рассказывал, как одна старушонка повадилась приносить хвостатых? Подберет на помойке, а потом тащит к нам в клинику: этого усыпите, у него лишай. А этого кастрируйте. А этого опять усыпите, у него бельмо на глазу. И называла их фамилиями членов Политбюро. Один выбыл, другой, значит, его сменил. Ненормальная… Я потом от старушки прятался, с ней Зоя работала. Котов не усыпляли, конечно, в питомник отдавали. Пока эта нелепая задержка с лемуром, я тут хожу по музеям. Был в Лувре, в музее Родена, в Фонтенбло. Никогда прежде не был таким заядлым посетителем музеев. Это виновато твое «музейное дело». Ужасно интересно о нем пишешь! Как бы я хотел слушать твои ежедневные отчеты. Пытаться вникнуть в то, как ты разматываешь всю эту музейную паутину. Хожу по всем этим музеям и все время думаю о тебе. Соскучился, как собака без любимой хозяйки. Пай бы меня точно понял! Кляну себя за командировку. Ну все. Целую и обнимаю, твой Андрей.