Чтение онлайн

— Привет, Тармо, — сказал я ему.

Бесцветные бровки философа и джазмена полезли наверх. Много лет назад Марина познакомила нас, он помнил меня, я чувствовал это, если в «Каролине» обслуживал Тармо, но поздоровался я с ним в баре первый раз в жизни. Из этого следовало только одно: на рассвете Эстония стала французским департаментом, и его, Тармо, рассекретили.

— Я вас не припоминаю.

— Ну, значит, — сказал я, — ты это не ты.

— Что значит, не я?

— Не ты отпускаешь из-под прилавка марихуану. Не ты держишь сумку с экстази на паях в женском туалете дискотеки «Мэрилин». Не ты сдаешь гараж с ямой на Ломоносова для перебивки номеров калининградских тачек. Не ты…

— Ну, хватит, — сказал он, сглотнув. Кадык на его шее покатился вверх, а потом вниз. — Вы старая паршивая свинья. Свинья! Свинья! Что вы себе позволяете? А? Что вы себе позволяете? Я вышвырну вас сейчас!

Он довольно лживо изобразил поиск по карманам газового баллончика.

— Ладно, — сказал я и, потянувшись через стойку, сдавил грязными пальцами, немытыми после отхода из засады, его щеки. — Ну, все, все. Квиты, квиты… Успокойся.

Тармо заплакал. Слезы ползли вдоль набухавшего носа, мутнели и, оставляя борозды, скапливались в уголках рта, полуоткрытого между сдавленными щеками. Он, наверное, употреблял косметику. Которую слизал вместе со слезами, едва я отпустил его.

— Вы не имеете права называться интеллигентным человеком, — сказал он. Это звучало, как смертельное оскорбление.

— Наверное, ты прав, — сказал я, вытирая пальцы бумажной салфеткой, взятой из пластикового стакана на стойке. — Успокойся. Ну же, Тармо!

— Вас надо вышибить из бара и из этого города!

— Наверное, опять ты прав, парень…

Он предупреждающе округлил вдруг высохшие глаза. Кто-то входил за моей спиной в «Каролину».

— Глинтвейн и кофе, — сказал я.

И не смог подавить накатившее ожидание, что вот-вот всадят в затылок пулю. Во второй раз в этом баре я расклеивался до такой степени.

Не всадили, конечно. Что это со мной?

Если быть честным с собой: я сбежал в панике с репетиции завтрашней дуэли.

Когда одолевал страх, я наглел со слабыми. Подонок Тармо, может, не такой уж и подонок, во всяком случае, не хуже остальных подобных, да и меня самого, наверное. Может, следовало подходить к нему аккуратнее? Я был на взводе, а в таком состоянии — во всяком случае, человеку моего положения лучше на время запереться в туалете, сославшись на диарею.

Тармо подошел к моему столику стереть полотенцем несуществующие крошки.

— Вам не стыдно? — прошипел он. — Не стыдно? Свинья эдакая!

Тармо успокаивался, и теперь его мучило любопытство: что мне нужно?

В этом просматривалась возможность достойного примирения без излишних объяснений. Держал он себя, как равный, то есть полагал, наверное, что я один из таких же прихлебателей при фонде Марины.

Мне же нужно было на время, самое короткое время, закопаться, скажем так, в зыбучий песок. Стать песчинкой. Мне нужно было затеряться среди шпаны, среди сотен, а ещё лучше — тысяч таких, как Тармо, на которых не охотятся с дорогой оптической техникой. Мне нужно было, как речному угрю, нырнуть поглубже в грязь, куда чистоплюи из больших контор, властители жизней с престижными снайперскими винтовками, брезгуют опускаться. Раствориться среди тварей, подобных Тармо, в клоповниках городского дна, где хотя бы в ближайшие десять часов я смог бы остаться в живых.

— Когда ты сменяешься на боевом посту, дружище? — спросил я.

— Я вам не дружище… Через двадцать минут, — сказал он, успокаиваясь.

— Вот и отлично, дружище. Уедешь со мной… Один чернявый орелик должен был оставить ключи зажигания от машины для Шемякина, Бэзила Шемякина. Они ведь у тебя? И знаешь ли, этот Шемякин оказывается я и есть.

— И надолго?

— Что надолго?

— Я хотел сказать, уедем…

— Прогуляемся по музеям. Ты выйдешь на площадь, справа от входа на автостоянку, шагов сорок, стоит черный «Форд Эскорт». Сядешь в него.

— А если не приду и не сяду?

Ефим, конечно, прав. Мне не хватает вспомогательной агентуры. Вот и приходится брать на себя ещё и роль заградительного отряда, чтобы гнать, так сказать, на пулеметы этого духарика.

Я завернул руку под полу пиджака, достал «ЗИГ-Зауэр» и упер ствол парню в пах.

— Все-таки вы свинья навсегда, — сказал бармен. — Вы свинья навсегда. Я приду. По принуждению… Вы — свинья навсегда!

Наверное, это была какая-то переводная цитата, модная в «Le Milieu».

Усаживаясь в «Форд» на стоянке против «Каролины», я с беспричинным удовольствием опробовал, вдавившись спиной, жесткость алюминиевого щита, произведенного евросантехником Линьком Рэем.

Я почти не сомневался, что нападение совершат, скорее всего, из машины или с мотоцикла. Стоило бы, наверное, разжиться жилетом инкассаторского или дипломатического покроя. В Москве я видел один в продаже — марки «ИЖ-Тори-Р». Завод обещал защиту от девятимиллиметрового «Макарова». Но, вероятнее всего, охотники за моим скальпом просчитали и этот вариант. А про алюминиевый лист им могло быть известно от евросантехника. Стоило ли перегружаться боевыми веригами?

Но, в общем, я преодолевал страх. Страусиный синдром выпаривался. Способность вытянуть голову из песка, оглядеться и принять трезвое решение восстанавливалась. Я перетрусил от затянувшейся неопределенности. Невидимый противник вел наблюдение, заранее зная, судя по всему, где я могу оказаться. С первого дня, в вечер моего появления в лохусальском пансионате, и до последнего, когда час с небольшим назад я приметил блик оптики на крыше шестиэтажки.

На душе кислило. И основательно. Выходило, что я не предусмотрел какой-то неизвестный в моей практике вариант противоохоты, развернутой Чико или кем-то, кто обеспечивал, если это так, прикрытие его операции. Обещанной Шлайну стопроцентной страховки от непредвиденных вводных не получалось.

Списывать обозначившийся неуспех на отсутствие прикрытия тоже не приходилось. Из плена, в который я попал в сосновом бору на вилле Гаргантюа Пантагрюэлича, меня выручали, по сути, две команды. Первая — по неволе, в силу обстоятельств — самого Ге-Пе, то есть Прока и евросантехник Линьк Рэй. Вторая — по своей инициативе — ребята с белесыми бакенбардами, которые то появлялись, то исчезали. Я допускал, что они присматривали за мной не только по поручению Марины Бургер.

В сущности, происходил провал.