Чтение онлайн

Она улыбнулась.

— Идем, — кивнул Габер, и Нойс послушно пошла впереди него.

Хлопнула дверь. Я облегченно вздохнул. “Они, несомненно, что-то подозревают… Удалось ли мне обмануть Габера? Поверил ли он в мой испуг? Если и поверил, — прикинул я, — в моем распоряжении только эта ночь… Ночь, которую, по мнению Габера, я проведу без сна…”

Я с отвращением бросил принесенный Габером флакон на пол.

“Всего лишь ночь… Я сделал глупость, притащив сюда Нойс… Если я не уйду, это будет еще одна глупость…”

Не выключая свет (он будет гореть всю ночь), я закурил и подошел к окну.

Дождь почти прекратился, но редкие капли иногда шлепались о подоконник, звуки эти неприятно били по нервам. Я должен успеть… Я бросил сигарету и рассовал по карманам самое необходимое — фонарь… зажигалка… резиновые перчатки… Где-то за окном надсадно взвыла сирена… Над невидимым зданием сквозь сырой ночной воздух прорезались неоновые буквы —

ШАМПУНЬ… ШАМПУНЬ… ШАМПУНЬ…

Портье в холле спал.

Бесшумно скользнув за дверь, я вывел машину за ограждение.

Бензобак был почти пуст, но я и не собирался покидать Итаку на машине. Старые дачи — вот мой путь! Я наметил его чуть ли не в первый день, и теперь пора пришла. Пересекая Святую площадь, я притормозил возле клиники. Привратник посветил фонарем на мое удостоверение;

— Вы не внесены в список лиц, имеющих допуск в клинику.

— А разрешение Габера вас устроит?

— Габера? Ну конечно.

Я включил радиотелефон. Габер откликнулся сразу:

— Что там у тебя, Герб?

— Я хочу увидеть доктора Фула, — ответил я, стараясь вложить в голос как можно больше испуга и растерянности.

— Зачем? Я же оставил лекарство.

— Я буду спокойнее, если сам поговорю с ним.

— Тебя так разобрало? — со вполне понятным удовлетворением усмехнулся Габер. И разрешил: — Ладно. Только в следующий раз не умничай. И помни, что утром тебе на дежурство.

Фонари освещали песчаную дорожку, но холл не был освещен.

Привратник успел предупредить службы: меня встретила высокая тощая сестра в белом халате. Я не нашел сочувствия 6 ее укрывшихся за очками глазах, но задерживать она меня не стала, сразу провела в кабинет. Типичная лекарская дыра — стеллажи, загруженные книгами, справочники, химическая посуда. На стене висело несколько увеличенных фотографий. Я удивился, среди них висела фотография “нашего Бэда”.

— Подождите здесь. — Сестра сурово глянула на меня. — Я еще не знаю, примет ли вас доктор Фул.

И вышла, оставив дверь приоткрытой.

Стеллажи… Рабочий стол… Два кресла… В углу сейф с цифровым замком. Вскрыть такой — плевое дело, но я не торопился. Перевернул страницу раскрытой книги и увидел карандашные отметки на полях. “…Людям давно пора научиться беречь то, что не идет прямо на производство свиных кож или, скажем, швейных машин. Необходимо оставить на земле хоть какой-то уголок, где люди находили бы покой от забот и волнений. Только тогда можно будет говорить о цивилизации”.

Я взглянул на переплет.

Роже Гароди. “Корни неба”.

— Собачья чушь, — сказал я вслух.

— Вы находите?

Я вздрогнул и обернулся.

Доктор Фул был откровенно пьян, синяки его тоже не украшали.

— Чушь? — повторил он нетвердо. — А то, что мы в массовом порядке травим рыбу и птиц, сводим леса, тоже чушь?

— Я видел Потомак и Огайо, — возразил я. — Эти реки считались мертвыми, но мы взялись за них, и они поголубели.

— Вам налить? — Доктор Фул уже держал в руке бутылку и два стакана. — Я где-то видел ваше лицо…

— Я вытащил вас из “Креветки”. Помните?

— О да. Зачем вы это сделали? — равнодушно спросил он.

— Ну, не знаю… Взаимовыручка… Лучше ответьте на мой вопрос.

— Вы о поголубевших Потомаке и Огайо? — Доктор Фул в упор взглянул на меня. Его глаза, обведенные синими кругами, были огромными и пронзительными, как у спрута. В какой-то момент он перестал казаться пьяным. — Вам приходилось бывать в Аламосе?

— Нет.

— Сточные воды там сбрасывают прямо в океан, на волю течений. Удобно, конечно, но течения там замкнутые, все дерьмо выносит на берег. Жители Аламоса первыми узнали, что такое красный прилив. Это когда вода мертва, а устрицы пахнут бензопиреном.

— Разве устрицы какого-то Аламоса важнее благосостояния всей страны?

— А, вы о пользе… — протянул доктор Фул. — А Парфенон приносит пользу? — вдруг быстро спросил он, и его глаза агрессивно сверкнули. — Если Парфенон срыть, освободится место для огромной автостоянки. А собор Парижской богоматери? Снесите его башни, какой простор откроется для автомобилистов и пешеходов! А преториумы римских форумов? А Версаль? А Тадж–Махал? А Красный форт? Чего мы трясемся над ними, какая от них польза? Какие-то зачумленные гробницы, правда?

Все же он был пьян.

Я намеренно громко подчеркнул:

— Ну, нам-то с вами ничего не грозит. Итаку охраняет санитарная инспекция.

Он нехорошо рассмеялся:

— Санитарная инспекция!.. Ну да… Но после смерти Бэда Стоуна какой толк говорить о ней?

— Да, конечно, — наигранно вздохнул я. — Болезнь Фула… Она же не лечится… Вам не удалось спасти нашего Бэда…

— Спасти?

— Ну да.

— Вы видели человека, которого спасли после того, как выбросили с седьмого этажа?

— Выбросили?

— А с чего бы он сам полез в окно?

— Ну как? Говорят, отчаяние. Он заразился.

— Не городите вздор! Болезнь Фула не заразна.

— То есть как? — изобразил я смятение. — Я как раз приехал к вам посоветоваться… — Я знал, что нас слушают. — Я был у океана и касался пьяной рыбы… Значит, я не заразился?

Доктор Фул плеснул в стакан из бутылки.

— Когда появились первые больные, я тоже ничего не понимал. Я искал возбудителя эпидемии и не находил его. Это Бэд подсказал мне, что искать нужно снаружи. Такая у него была манера высказываться. Тогда я взялся за воду Итаки и провел серию опытов на собаках и мышах. Я поил их дождевой водой, артезианской и опресненной из океана. Результаты оказались поразительными. Через неделю погибла первая собака, потом мыши. Все животные перед смертью были дико возбуждены, они лаяли и пищали, не могли усидеть на месте. Я исследовал их мозг. Полная атрофия.