Чтение онлайн

В семидесятом он возвращается обратно в Москву и работает там еще около двух лет, а затем его снова посылают в Копенгаген, где он остается уже до семьдесят восьмого года. Вторая командировка в Данию станет для него настоящим подарком. Он уже прекрасно изучил эту небольшую страну, знает многих политических деятелей, дипломатов, парламентариев. Но и его здесь тоже успели изучить. Гордиевский сам начинает искать контакты с зарубежными разведками. Он понимает, что его могут во второй раз отозвать в Москву и больше никогда не выпустить работать за рубеж. Поэтому уже в семьдесят четвертом он идет на сотрудничество с англичанами. Считается, что он стал агентом именно в семьдесят четвертом. На самом деле он ищет контакты с зарубежными партнерами уже с семьдесят второго года, как только появляется в Дании во второй раз.

Когда в семьдесят восьмом его снова отзывают в Москву, он уже многолетний агент английской разведки. Именно он сдаст наиболее ценного агента советской внешней разведки в Норвегии Грету, которая работала секретарем министра иностранных дел Норвегии. Еще во время фашистской оккупации Норвегии эта женщина – Гунвор Галтунг Хаавик – работала медсестрой и влюбилась в советского военнопленного Владимира Козлова. Когда в сорок седьмом она приехала работать в норвежское посольство в Москве, то возобновила свои встречи с Козловым, и вскоре ее завербовали. Гордиевский выдал ее англичанам, а те передали сведения норвежской службе безопасности. Грету арестовали и долго допрашивали. Не выдержав интенсивных допросов, она призналась в своем сотрудничестве с советской разведкой и согласно официальным сведениям умерла от инфаркта в тюрьме.

Гордиевского никогда не мучила совесть, он не думал об этой женщине, ни о десятках других загубленных жизней сданных им агентов. Он продолжал свою работу в центре. Провал Греты решено было проанализировать. Все материалы были переданы легендарному разведчику Киму Филби, который пришел к категорическому выводу – в третьем отделе ПГУ работает «крот». Руководитель отдела Виктор Грушко со смехом сообщил об этом своим сотрудникам, не поверив опыту Филби. Он не мог предполагать, что среди тех, кому он это говорил, был и предатель Гордиевский.

Грушко вскоре пошел на повышение, став заместителем начальника ПГУ, отвечавшего за европейское направление. А Гордиевский получил назначение в Великобританию, куда и поехал в восемьдесят втором году. И вскоре стал резидентом советской внешней разведки в Лондоне.

До сих пор не совсем понятно, каким образом ему удалось сбежать. Была ли эта блестящая операция английских спецслужб. Или ловкий ход советских спецслужб. Когда его работа на англичан стала абсолютно очевидной, его отозвали в Москву и в течение трех месяцев лениво допрашивали, устраивая пьяные вечеринки или неожиданные встречи с прежними друзьями для спонтанных допросов. Но никто его не арестовывал, несмотря на то что ему уже откровенно говорили о его предательстве, а всех советских нелегалов отозвали из Великобритании еще за несколько месяцев до его побега. Ему разрешали отдыхать в санатории КГБ, хотя и отстранили от работы. Затем однажды он вышел из своего дома якобы для утренней пробежки и сразу исчез из Москвы. Вскоре он обнаружился в Лондоне.

Он вышел из своего дома девятнадцатого июля в обычной потертой одежде для занятий спортом. С собой у него почти ничего не было, в руках только небольшой пластиковый пакет. Наблюдение велось настолько непрофессионально или настолько пренебрежительно, что Гордиевский исчез уже через несколько минут после того, как вышел из дома.

Подобный побег невольно вызывает много вопросов. В мировой истории спецслужб не было агента такого ранга и такого значения, которого бы отозвали в свою страну и не арестовали, даже при наличии стольких доказательств и улик. Возможно, другие подробности работы самого Гордиевского и его побега мы узнаем только через много лет, когда наконец будут рассекречены все документы.

Но как бы там ни было, он остался в истории советских спецслужб самым высокопоставленным шпионом, который сбежал в другую страну и работал на чужую разведку в течение более чем десяти лет, сдав десятки собственных агентов и подставив сотни обычных людей, которых обрекал на смерть.

Большакову было так плохо, что они собирались вызвать врачей. Но Иван Сергеевич настоял, чтобы они не обращали на него внимания, обещая выдержать до конца. Офицеры переглядывались друг с другом. Остался последний рейс, известный полковнику Писаренко. Путем исключения троих офицеров, агенты которых благополучно добрались до города, можно было предположить, что «кротом» был именно Писаренко, который дружил с генералом Большаковым уже больше тридцати лет. Об этом никто пока не решался заявить вслух. Но все понимали, что четвертый агент почти обречен. И поэтому все подавленно молчали. Третий наблюдатель поехал за третьим агентом в город, и оставшиеся трое наблюдателей на последней машине отправились в Хитроу, куда должен был прилететь в семнадцать часов тридцать пять минут семьсот пятьдесят седьмой «Боинг» из Варшавы.

Руководитель группы наблюдателей доложил, что в пятнадцать пятьдесят они находились уже в первом терминале Хитроу, где всегда так много людей. Отсюда отправлялось большинство самолетов компании «Бритиш айруэйз». Наблюдатели доложили, что самолет из Варшавы идет с десятиминутным опозданием.

– Пусть рассредоточатся, – устало посоветовал Большаков, – их могут заметить.

Это было уже косвенное признание вины Писаренко. Ведь заметить троих наблюдателей могли только сотрудники спецслужб. Но никто не стал комментировать слова генерала.

– Может, еще чаю? – спросил Чеботарев.

– Лучше кофе, – ответил Большаков. – Хотя кофе мне нельзя. Сердце~

– Тогда всем принесут чай, – решил Чеботарев.

– Спасибо Александр Дмитриевич, – устало поблагодарил его Большаков.

– Пока ничего не ясно, – заметил Чеботарев, – не нужно заранее себя казнить, Иван Сергеевич.

– Уже все ясно, – выдохнул Большаков, – но я все равно в это не верю. И никогда не поверю.

Наблюдатели сообщили, что самолет сядет в семнадцать сорок пять. Все замерли, ожидая известий об аресте агента. Самолет сел в Хитроу. Теперь оставалось ждать. Пять минут, десять, пятнадцать, двадцать, двадцать пять, тридцать.

– Его арестовали прямо в самолете, – предположил Большаков, держась за сердце, – не нужно никого больше ждать.

– Нужно, – возразил Чеботарев. – Извините меня, Иван Сергеевич, но мы обязаны все проверить до конца.

– Я сам поеду сегодня домой к Павлику и сам с ним поговорю, – мрачно сообщил Большаков, – если это он~ Не верю. Я все равно не верю.

Прошло еще двадцать минут. Наконец раздался телефонный звонок. Один из офицеров выслушав сообщение, повернулся к Караеву.

– В терминале появился отряд сотрудников полиции, – сообщил он. – Наблюдатели докладывают, что там больше десяти офицеров.

– Пусть уезжают, – решил Большаков, – теперь уже все ясно.

Он тяжело вздохнул, глядя на Караева. Тот схватил телефон, набрал номер.

– Пусть доложат более подробно, что там происходит, – приказал он.

Большаков взглянул на него, но уже ничего не сказал. Через минуту, показавшуюся вечностью, прозвонил телефон. Караев взял трубку, выслушал сообщение и неожиданно улыбнулся. – Продолжайте наблюдение, – приказал он.

– Это группа польских болельщиков, они уже в самолете принялись хулиганить, – сообщил Караев. – Сотрудники полиции арестовали их прямо в терминале. Подобное иногда случается даже в просвещенной Европе. Подождем нашего агента.

– Он не может выйти. Это был последний.

– Посмотрим, – сказал Караев.

Через две минуты раздался еще один телефонный звонок. И наблюдатели сообщили, что четвертый агент направляется к стоянке такси. В комнате наступило тяжелое молчание.

– Этого не может быть, – пробормотал один из офицеров, помогавших Караеву.

Большаков поднялся. Перевел дыхание. И неожиданно улыбнулся.

– Значит вы ошиблись, полковник Караев, – сказал он почти счастливым голосом, – выходит, что вы ошиблись. Все четверо агентов покинули терминалы и направляются в свои отели. Значит, «крота» среди наших людей нет.