Чтение онлайн

Несмотря на все это и вопреки жестокостям большевизма, направленным против христианской Церкви, надо отметить, что в годы войны народы Украины, Белоруссии и Кавказа с энтузиазмом открывали храмы и призывали священников.

Даже Сталин со своими приспешниками, оказавшись в тяжелой ситуации, видимо, понял это и решил смягчить свою политику в отношении религии. Скрепя сердце он признал, что не только многие солдаты, но и офицеры Красной армии на фронте открыто или тайком совершали крестное знамение, по возможности обзаводились образками, иконками, молитвами с «заговором от пули» и, когда удавалось, заходили в церковь, но не из любопытства, а чтобы помолиться вопреки партбилету в кармане.

Держу пари, что в те дни и Сталину приходила в голову старинная русская и украинская поговорка: «Как тревога — так до Бога».

С самого начала у меня было огромное желание полностью посвятить себя служению здешнему народу Это желание росло во мне с каждым месяцем, а в Днепропетровске еще более усилилось по двум причинам. Во-первых, через три или четыре месяца после начала моей апостольской деятельности среди моих прихожан возникло решение написать коллективное письмо Папе Римскому с просьбой освободить меня от военной службы и назначить настоятелем в их приход. Во-вторых, летом 1942 года в Днепропетровске оказался Манлио Коппини, наш консул в Одессе. Будучи наслышан обо мне, он пришел в резервный госпиталь и спросил, не хочу ли я стать миссионером в Одессе, где много итальянцев, нуждающихся в духовной поддержке, и где апостольский администратор, монсеньор Марк Глазер [50] , координирует деятельность большой группы священников из Румынии. Я ответил, что охотно поеду в Одессу, если ему удастся добиться моей демобилизации, получив согласие непосредственного церковного начальства.

В ноябре, насколько я помню, пришло письмо с разрешением от Генерального викария ордена иезуитов, отца П. Шурмана — «после демобилизации выезжайте в Одессу и поступайте в распоряжение монсеньора Марка Глазера». Представьте себе мою радость!

Однако на нашем фронте случилось то, что случилось. Во время отступления некогда было думать ни о чем другом, приток раненых в резервный госпиталь удвоился. Фронт приблизился к Днепропетровску на расстояние двадцати пяти километров.

Бывали дни, когда мне казалось, что я с минуты на минуту… буду демобилизован (и не я один), не дождавшись приказа из Рима. Но противник был остановлен у Новомосковска и потом частично отброшен. Тем не менее Италия уходила с русского фронта.

Когда резервный госпиталь № 1 был эвакуирован, я остался в нашем фельдшерском пункте (приемном отделении скорой помощи). Официально на мне лежала обязанность завершить обустройство итальянского участка прекрасного военного кладбища в Днепропетровске, одновременно я окормлял и остатки наших войск, и моих «прихожан». Среди последних также было большое смятение, вызванное приближением фронта и предвидением того, что вскоре они могут попасть к медведю в лапы. Не у всех желающих скрыться была такая возможность, ведь их было множество.

Я постарался задержаться как можно дольше и, уезжая, заверил паству, что сделаю все возможное, чтобы попасть в Одессу и остаться там даже после возвращения большевиков.

Был конец апреля 1943 года. После сдачи всех приходских документов старой сторожихе храма я простился с ней и со всеми, кого встретил в то утро, и сел в трамвай, шедший на юго-западный вокзал, где в товарном вагоне меня ждали врач и несколько солдат нашего медпункта. В трамвае было много женщин и несколько мужчин, среди них и солдаты. Несмотря на нервозность, охватившую почти всех в связи с разными слухами, или, пожалуй, именно из-за этого женщины в трамвае начали острить: «Я бы не отказалась от этого чернявенького»; «А я пошла бы вон с тем, который там стоит»; «А я с этим, рыжебородым». Эта последняя женщина придвинулась ко мне, стоявшему на задней площадке. Возмутившись, я отодвинулся и сказал: «Я прекрасно понимаю по-русски. Как вам не стыдно такое говорить? Я католический священник, я никогда не имел дела с женщинами. Стыдитесь!» На следующей остановке женщина вышла.

Не первый и не последний раз я сталкивался с подобным бесстыдством у советских женщин. Но должен сказать, что такое поведение было еще не самым бесстыдным, поскольку она вряд ли знала, что я священник.

Печально продолжил я свое путешествие, ведь и раньше я сталкивался с духовной нищетой этого народа и был вынужден оставлять его на милость хищных волков, единственной целью которых было разогнать и уничтожить стадо. Многие из этих бедных овец даже не сознавали своей духовной нищеты. От этого у меня сжималось сердце. Но еще сильнее было сострадание к тем верующим, которые, поневоле оставшись на местах, вновь будут отрезаны от своих духовных отцов. Мне было очень печально думать и о необходимости покинуть наших погибших воинов.

Но в своей печали я не терял надежды: в основании большого кладбищенского креста я написал металлическими буквами: «ОНИ ВОСКРЕСНУТ», а в сердце — огненными, незатухающими буквами: «Я ВЕРНУСЬ». Эти последние слова добавили мне этапов в пути: сначала Львов, потом Коломыя, потом Италия и только потом Одесса, но в то же время они служили мне путеводной звездой, приближавшей осуществление мечты.

Через неделю, во Львове, у меня появилась возможность посетить Его Преосвященство митрополита Андрея Шептицкого, перед которым я в общих чертах отчитался в моей деятельности на Украине за полтора года. Я рассказал ему и о религиозной ситуации на этих отдаленных территориях его епархии [51] .

Мы добрались до резервного госпиталя № 1, который расположился в Коломые, близ Станиславова. За две недели нашего пребывания в этом милом городке у подножия Карпат я увидел, что ни у советской власти с 1939 по 1941 год, ни у нацистов за период почти двухлетнего порабощения не хватило времени примирить украинское население с польским, хотя при небольшой разнице в обрядах они исповедуют общую веру. Несмотря на вновь возникшую опасность стать рабами большевизма, они продолжали причинять друг другу всевозможные обиды, поджидая удобного момента, чтобы истребить друг друга. И действительно, такой случай подвернулся несколько позже, и во многих селах этого района произошло массовое побоище.

Только в тюрьмах и в советских трудовых лагерях они стали более разумными. В медвежьих лапах душителя Польши и Украины многие в конце концов осознали, насколько были слепы, терзая друг друга, когда третий, их истинный общий враг, пользовался их раздорами. Там, в лагерях они мне рассказывали, что братство началось еще раньше, в лесах, где действовали украинские партизаны и Армия Крайова.

Когда мы прибыли на родину — в последнюю декаду мая, — наш поезд покинула добровольная пленная. Тогда было обычным делом, что в составах, шедших с советских территорий, прятались мужчины, женщины, подростки, дети, выбравшие путь добровольного бегства; их прятали от нацистов, угрожавших расправой. Не знаю, имелись ли такие в нашем поезде, помню только одну девушку, по имени Надя, невесту нашего солдата, которую я обратил в католичество. Она была одной из тех немногих, кому посчастливилось перебраться в Италию, а желавших этого были многие сотни [52] .

После карантина в Болонье мне дали увольнительную. В Риме я первым делом поехал в военный комиссариат, узнать, как обстоят дела с моей демобилизацией. «Приказ был уже давно, — ответили мне. — Разве вам не сообщили?»

— Мне ничего не сказали. В неразберихе поражения кто знает, куда он делся.

— Но вы действительно хотите вернуться в Одессу, при таком положении дел?

— А почему бы и нет?

— Вы ведь знаете, что русские могут вернуться через несколько месяцев…

— Русские? Но это именно то, чего я ищу — встречи с русскими. Более удобного случая попасть в СССР у меня не будет. К приходу Советской армии я буду уже занят в Одессе своим делом, поехать туда сейчас — это наилучший способ перейти на ту сторону, не прося у власти визу.

— А как с религиозными преследованиями?

— Мы знаем, что даже Сталин дал разрешение на открытие храмов. Кто знает, может, мы у истоков возврата христианства в Россию? Пусть это просто политический маневр, все равно надо употребить его на благо. Хотя бы на первых порах воспользоваться некоторой свободой. Если потом станет совсем плохо, попытаюсь укрыться среди верующих.

Видя мою твердую решимость, офицер военного комиссариата, не раздумывая больше об отмене моей демобилизации, выдал мне приказ. Он был датирован 30 апреля 1943 года, я получил его на руки 22 июня 1943 года.