Чтение онлайн

Прежде всего я поехал в Турин, разыскивать родственников маркизы Софии Новеллис ди Коарацце, которая еще в Днепропетровске предупредила меня, что передаст для будущей миссии предметы церковного убранства. Графини Марии делла Кьеза не оказалось по указанному адресу, мне потребовалось съездить еще в Савильяно, провинции Кунео. Сердечность приема и богатство даров, переданных мне, с лихвой искупили затрату сил. Такой же любезный прием мне оказали в Тестоне, в доме маркизы Софии. Все эти дары, вместе с полученными ранее от сестры Софии Новеллис, были переданы небольшой церкви Св. Петра в Одессе.

Затем я поспешил в Рим, где мне надо было получить паспорт с визами румынского, венгерского и немецкого правительств. Это время показалось мне бесконечным, я боялся, что красные окажутся в Одессе раньше меня или что мне помешают выехать события в Италии (высадка американцев на юге, немецкая оккупация). Но Провидение решило по-своему: пало правительство Муссолини, и только после этого я отправился в СССР, уже с паспортом правительства Бадольо.

Я получил особую аудиенцию у Папы, и он меня благословил, что было мне большим утешением. Папа велел мне передать его «щедрое благословение» всем страждущим по ту сторону железного занавеса.

Около 20 августа все было готово к отъезду. В последний вечер в Монталтовеккьо мама с едва заметным упреком сказала мне: «Вы уезжаете (со дня моего рукоположения она говорила мне „вы“)… Я вас никогда больше не увижу». Для меня самой большой жертвой Богу было расставание с мамой. Но что было делать? Я ответил: «Если однажды вы услышите, что меня убили, не плачьте, но радуйтесь и гордитесь тем, что вы — мать мученика за веру».

В Бухаресте я вынужден был задержаться, чтобы получить пропуск в военную зону. Но здесь я чувствовал себя спокойнее — Одесса была всего в двадцати четырех часах езды от румынской столицы.

8 сентября я решил продолжить свое путешествие. Поскольку был праздник Рождества Девы Марии, мне не удалось взять такси до вокзала. Раздражение смешивалось с радостью: румынский народ сохранил верность своей религии. И вновь я убедился, что Господь мне помогает: утром я узнал, что 8 сентября Италия капитулировала. Не известно, что было бы со мной, если бы я попытался выехать из Италии с паспортом правительства Бадольо (границу часто проверяли немцы). Пришлось задержаться еще на неделю в Бухаресте. Выяснив, что на Днестре нет серьезных проверок, я отправился в дорогу.

В Одессе меня встречал викарий апостольского администратора. Прием был душевным, как и в итальянском консульстве, где мне приготовили отличную комнату, не соответствовавшую моему скромному статусу, но порой приходится смиренно принимать даже излишества. Когда Бадольо объявил Германии войну, я решил отказаться от гостеприимства консула, чтобы держаться подальше от политики. Кроме того, на консульстве тоже отразилась начавшаяся в Италии гражданская война.

Я старался сохранять равновесие и нейтралитет, уважая все точки зрения, поскольку моим главным делом было спасение душ. Осторожность была продиктована еще и тем, что я не хотел компрометировать себя ни перед румыно-немецкими властями, ни перед будущими советскими [53] . Я добился места в Одессе до прихода русских, оставалось сохранить его за собой.

Первые месяцы в Одессе прошли сравнительно спокойно. Волнения, связанные с политическими событиями в Италии, затронули меня только в одном: я был вынужден поселиться в доме Его Преосвященства апостольского администратора монсеньора Марка Глазера, а позднее — в двух еще не обставленных комнатушках во французском храме. В некотором роде это были неудобства, но я переносил их легко: открывающиеся передо мною миссионерские возможности поддерживали мое воодушевление. Одесса — морской порт, и у меня было чувство, что и я в порту, и волны разбушевавшегося моря лишь чуть-чуть колеблют мою лодку.

Две уцелевшие католические церкви уже открылись для богослужений. Однако в то время, как кафедральный храм Вознесения Господня был полностью отреставрирован, церковь Св. Петра, называвшаяся французской, только приводилась в порядок. По воскресеньям и в праздники я проводил там богослужения для итальянской и французской колоний; но служил больше по-русски, чем по-итальянски, чтобы таким образом привлечь местных жителей; им было неловко в приходском храме; ведь богослужения там велись исключительно на польском и немецком языках. Я также преподавал основы католического вероучения в итальянском консульстве, подготавливая тех, кто переходил из православия, иудаизма и других религий в католичество.

Тем временем во всей Транснистрии [54] благодаря послаблениям румынского правительства возрождался католицизм. Апостольский администратор монсеньор Глазер, немец по происхождению, но родившийся близ Одессы, неутомимо посещал поселения, где жили католики, в основном поляки и немцы, но по ходу дела находил и брал под свою опеку католиков и других национальностей. Его правой рукой был монсеньор Пьегер, высланный нацистами из Германии. Под его началом было еще несколько священников немецкого и польского происхождения, уроженцев Румынии.

Я оказался среди них, как тот, кто является в церковь при словах: «Ступайте, месса окончена». Приходили тревожные новости с близкого фронта, и священники, Глазер и все те, кто находился под его началом, настроились покинуть только начатое дело. У некоторых возникла мысль, что я приехал тушить свечи, но, когда они увидели, что я полон решимости как можно дольше держать свечи зажженными и зажигать новые, для них вновь стал вопрос о том, оставлять ли миссию или пойти навстречу опасности. Глазер направил запрос в Бухарест, ему ответили, что он может поступать по своему усмотрению.

Тем временем в Одессу прибыл еще один священник, отец Жан Николя, француз, ассумпционист, он также намеревался остаться и служить при большевиках. Я его принял как рождественский подарок, полученный от Его Высокопреосвященства монсеньора Кассуло из Бухареста.

Апостольский администратор и другие священники решили искать прибежища в Румынии, откуда они прибыли. Я никогда не осуждал их за это, хотя, с другой стороны, никогда не сожалел о том, что пошел на риск и остался. Нам с отцом Николя некоторую гарантию в отношениях с советскими властями давали паспорта, в то время как остальные священники считались подданными Румынии, сражавшейся на стороне Германии. Впрочем, у священников немецкого происхождения не оставалось и прихожан, поскольку германское командование обязало всех жителей старых немецких колоний на Украине эвакуироваться на Запад.

Исход местного населения перед приходом большевиков был ошеломляющим. Речь шла о жителях не только немецкого происхождения, но всех национальностей, включая русских. Люди с Кавказа, Кубани, Крыма, Донбасса, после недолгой задержки в Одессе, продолжали бегство на Запад. К ним теперь присоединилось множество одесситов. Сколько раз я слышал, как эти люди, готовясь к отъезду, говорили: «Не можем больше терпеть эти проклятые рожи, лучше уехать на край света, чем снова встретиться с этими негодяями». Не будь других свидетельств против большевизма, одного этого было бы достаточно, чтобы показать всю неправду славословий ленинско-сталинскому «райскому счастью».